Когда б воспеть хотела ты, Моя возлюбленная лира, Блистающие с высоты Светила горнего эфира,--
Средь дня в пустых бы небесах Луны и звезд ты не искала, Но, жизнь пия в его лучах, Одно бы солнце воспевала.
Когда же долгом чтишь святым Воспеть величие земное, Прославь хоть голосом простым Царей величие святое.
А ты, великий русский князь! Прости, что смею пред тобою, Отчизны славою гордясь, Другого возносить хвалою;
Мы знаем: твой страшится слух Тобой заслуженный чести, И ты для слов похвальных глух, Один их чтя словами лести.
Дозволь же мне возвысить глас На прославление владыки, Щедроты льющего на нас И на несчетные языки.
Ты делишь блеск его венца, Причтен ты к роду Константина; А славу кто поет отца, Равно поет и славу сына.
Велик предмет, а глас мой слаб; Страшусь... нет, бросим страх напрасной: Почерпнет силу верный раб В глазах владычицы прекрасной.
Кого же воспоет певец, Кого, как не царей державных, Непобедимых, православных, Носящих скипетр и венец?
Они прияли власть от Бога И Божий образ виден в них. Внутри священного чертога, Слит из металлов дорогих,
Ступеньми многими украшен, Высок, неколебим и страшен, Поставлен Августов престол. С него, о царь-самодержитель,
С покорством слышат твой глагол И полководец-победитель, И чуждыя страны посол. У ног твоих, из звонкой меди,
Твою являющие власть, Два льва, как алчущие снеди, Лежат, разинув страшну пасть. Чудесная искусства сила
Безжизненных одушевила; И если кто в пяти шагах От неприступного престола Ногою смел коснуться пола,--
Они встают ему на страх, Очами гневными вращают, Рычат и казнью угрожают; И зрит в душе смущенный раб,
Сколь пред царем он мал и слаб. Но милосердие царево Изображающий символ, Неувядающее древо
Склоняет ветви на престол; Не рода древ обыкновенных, Земными соками взращенных, Одетых грубою корой,
Блестящих временной красой, Чей лист зеленый, цвет душистой На краткий миг прельщают взор, Доколь с главы многоветвистой
Зимы рука сорвет убор. Век древо царское одето Бессмертным цветом и плодом: Ему весь год весна и лето.
Белейшим снега серебром Красуясь, стебль его высоко Возносится, и над челом Помазанника вдруг широко
Раскинувшись, пленяет око И равенством ветвей прямых, И блеском листьев золотых. На сучьях сребряных древесных
Витает стадо птиц прелестных, Зеленых, алых, голубых И всех цветов, очам известных; Из камней и драгих и честных,
О диво! творческий резец Умел создать их для забавы, Великолепия и славы Царя народов и сердец.
О если бы сии пернаты Свой жребий чувствовать могли, Они б воспели: «Мы стократы Счастливей прочих на земли.
К трудам их создала природа; Что в том, что крылья их легки? Что значит мнимая свобода, Когда есть стрелы и силки?
Они живут в лесах и в поле, Должны терпеть и зной, и хлад; А мы в блаженнейшей неволе Вкушаем множество отрад».
За что ты, небо! к ним сурово И счастье чувствовать претишь? Что рек я? Царь! ты скажешь слово- И мертвых жизнию даришь.
Невидимым прикосновеньем Всеавгустейшего перста Ты наполняешь сладким пеньем Их вдруг отверстые уста;
И львы, рыкавшие дотоле, Внезапно усмиряют гнев И, кроткой покоряясь воле, Смыкают свой несытый зев.
И подходящий в изумленье В царе зреть мыслит божество, Держащее в повиновенье Самих бездушных вещество;
Душой, объятой страхом прежде, Преходит к сладостной надежде, Внимая гласу райских птиц, И к Августа стопам священным,
В сидонский пурпур обувенным, Главою припадает ниц.
Cookies on Poetry Cove