Идиллия | «Между Оссы-горы и горы высочайшей — Олимпа…»

Между Оссы-горы и горы высочайшей -- Олимпа Злачный стелется луг, зовомый долиной Темпейской; Краше его не зрит по небу ходящее солнце. В нем средь лавровых купин река Пеней среброводный

Тихо катит волны, к морю чуть подвигаясь, Словно грустно ей расстаться с брегами такими. Многие в горных пещерах живущие нимфы, наяды С шумом из каменных урн студеную льют в нее влагу

С той страны и с другой; когда ж, наступающей ночи, Пастыри скличут стада и загонят до нового утра, Смолкнут звуки свирелей и птицы петь перестанут, Так, что нигде в долине гласа не чуть, ни дыханья,

Светлый же месяц полный сребрит лучами всю землю,-- Девы потоков сбираются в луг, играют и пляшут. Часто сходят к ним от горних чертогов богини: То стрелометная, девством чистым гордая Фива,

С сонмом подруг-касталид, темнокудрых, дивнопоющих; То Киприда, радостей мать, и с нею хариты; Сами строят они фессальских нимф хороводы, Сами, резвясь, босою ногой по цветам благовонным

Скачут; цветы же не мнутся под легким стоп удареньем, В ликах наяд всех краше была черноокая Кора; Паче всех ее любили обе богини; Обе манили к себе: зверей дубравных ловитву

Дилия славила ей, любовь -- Афродита златая; Нимфа ж не смела решиться, равно страшась Артемиды Строгой и Пафии ласковой, но обманчивой часто. Девственный пояс храня, но клятвой воли не тратя,

Кора пеклась о струях судьбой поруче́нного тока, Тешилась, юная, пеньем и пляской, любви же не знала. Вскоре в Темпейскпх лугах явились два пастыря новых, Два небожителя: Маии сын и Фив светловласый.

Оба подпали под гнев отца-Эгиоха; виновных Он осудил на изгнанье: сойти им с неба на землю, Круглый год не касаться ногой Олимпийского Прага, С пищей небесной -- амвросией, с нектаром сладким проститься,

Жить, как смертные люди, и ну́жды терпеть человеков. В службу Адмета-царя вступили опальные боги, Фер фессалийских владыки, мужа жены несравненной, Лепой Пелиевой дщери, равной богиням Алкесты.

Пас Аполлон воловье стадо, овчее -- Эрмий. Часто Кору встречали они, и в персях обоих Огнь вожделений взыграл; в успехе ревнуя друг другу, Тот, ни другой не смел прибегнуть к насилью; наяда

Слушала их, и невольно прельщалось сердце младое: То очарованный взор вперит в величавого Фива, То потупит, стыдясь и любуясь Эрмием статным: Равны в них красота, и юность, и страсти кипенье.

Некогда утром Кора близ устья, где ток ее быстрый В гладкий Пеней с утеса сбегает, молча сидела, Свежий лавровый венок доплетая задумчиво; боги Оба предстали вдруг, одно привело их желанье.

«Нимфа, -- вещали они, -- избирай и реши между нами; Долго ждали мы, доле не будем: если ж презреньем Ты нам воздашь за любовь, страшися: Стиксом клянемся Стать заодно, неволей тогда покоришься обоим,

Срам понесешь, восплачешь, слезам же твоим посмеются». -- «Дия сыны, -- отвечала угрозой смущенная Кора (Тайная радость меж тем сквозь страха вкралася в душу),-- Мне ли вас презирать? но возлечь стыжуся на ложе

К двум; кого ж изберу? хотите ль на суд мой отдаться, Мирным боем решить? -- настройте лиры и пойте, Пойте чредою; песни такие музам приятны. Я же тому, кто боле меня очарует, в награду

Сим лавровым венцом украшу главу, и в пещере Пусть глаз на глаз он мне откроет тайну Киприды». Радость богам! забилось в груди их ретивое сердце. Спешно настраивал Фив великую лиру златую:

Звонкие струны -- сребро, и плектр -- от кости слоновой; Меньшую -- Эрмий, собственных рук искусное дело; Отроком он, на Аркадской горе убив черепаху, Хитро к ней прикрепил от агнцев выйные жилы,

Круто ссучив, -- и нежен их звук, и под перстами мягки. Кинули жребий потом, и Кинфию вышло начало. Так, состязаясь, пели боги внемлющей нимфе: Дию хвала! Громовержец! смирил ты гордых Гигантов,

Матери древней чудовищных чад. Ужасен был приступ Сильных: горы схватив, сложили одну на другую, Небу грозя; но градом сыпались стрелы Хронида, С громом оглушным; воды иссякли и вспыхнули рощи;

Треснула Осса до дна, под ней Пелион расступился. Буйные шли под огнем, вздымаяся выше и выше; Всею силой третью гору вскатить порывались, Весь обросший лесом Олимп поставить на Оссу.

Зевс-Эгиох потряс советной главой, и как птица. Вмиг изнеслась из нее, копием поражая, Афина; Пали под ним Гиганты многие; прочих гремящий Бог низложил; развалилися горы, и в Тартар глубокий

Сверглись враги. Хвала Зевесу и вкупе победной Дщери его, без матери им единым рожденной! Дию хвала и всем его чадам! бессмертных и смертных Многих жен он любил, сынов и дщерей рождая:

Бранный Арей и рук искусством Ифест превосходный -- Ложа брачного плод и честь престольныя Иры; Лита в сонме богинь близнецов четою гордится; Дщерь одну имеет Димитра, одну и Диона,

Славы ж не менее им, у обеих прекрасные дщери: Та подземного Аида медное сердце смягчила, Всех небожителей вдруг пленила явленьем другая. Смертной Семела была, и смертною равно Алкмена,

Ими ж рожденные -- боги; громки по целому миру Бич злодеев -- Иракл и Вакх -- винограда роститель. Между Дия сынов и Маии сын не последний: Чтят его пастыри, путники молят, бойцы величают,

Тени ему повинуются, вестник он Диевой воли. Лите хвала! счастливая мать, гордится достойно Чрева плодом. Изведала ты, Амфиона супруга. Шесть родившая дев и столько ж отроков, силу

Сына единого, дщери единой, млеко́м воздоенных Той, пред коей ты числом детей величалась; Все за гордыню твою под нашими пали руками: В дев -- Артемида-сестра, я -- в отроков и́з луков стрелы

Метко пускали; робкие тщетно бегством спасались; Тщетно в отчаяни мать своей заслоняла их грудью, Смерти отвесть не могла; но гласа лишась и движенья, В камень прешла -- безжизненный, хладный, но слезы точащий.

Маие честь, любезной Дию дщери Атланта, Мудрого стран вечерних владыки! плод Океана, Лепoe чадо Тефиды, семькрат Плеиона супруга Зраку дары принесла: семь сестр родились прелестных.

Каждой супругом был царь от рода бессмертных Титанов; Маия ж, всем красота, сподобилась Зевса объятий. В мрачный ад не сошли блаженные сестры Плеяды; Огненным ночи созвездием в небе сияют высоком

Кажут путь пловцам -- благие моря светила; Маия ж первенства честь хранит и звездою: всех вящей Блещет красой, всех прежде творят ей мольбы и обеты. Был великий потоп; Зе́вес небесные хляби

Отпер, ливнем дождь из облак тек беспрестанно; Бездну подвиг Посидон, брега покрывая волнами; Суши не стало, гибли в воде и люди и звери Многие дни; когда ж бессмертные гнев утолили,

Снова солнце взыграло; тучи промчались, пучина Вспять отошла, и начали горы вскрываться и долы Гноем трупов и тиной морской земля заразилась. Всюду из недр ее рождались вредные гады:

Пруги, скорпии, жабы и ростом огромные змеи. Тут рожден и Пифон, чудовище страшное, смрадный, Дышущий ядом змий: семнадцать лактей он длиною, Кроме главы; из чела сверкали очи, как угли;

Три ряда зубов белелись в пасти отверзтой. Лог обычный змия был у подножья Парнасса, Близко от Дельф, в пещере, где древний оракул Фемиды. Редко, гладом томим, оттоль исходил на добычу,

Разом множеством яств наполняя несытое чрево; Целых тельцов он в кольцах сжимал и, кругом обливая Пеной гортани, медленно с тяжким глотал их усильем. Всё трепетало, люди взывали с молением к небу,

Помощи не было; только я над скорбью несчастных Сжалился, верную стрелу пустил, и Пифон бездыханный В прахе простерся; спасенные мной мне храм посвятили, Прозвище дали Пифийца, и в вечную память победы

В радостных играх славят ее и поют Аполлона. Чудо в смертных был Apг, любимец Иры-царицы; Сто имел он очей, и по два их только смыкалось Сном, другие все чреды ожидали недремно.

Меры, судеб человеков владычицы, как он родился, Дали завет, что дотоле дней его нить не прервется, Всех он вместе очей ко сну пока не закроет: Вечным казался бы Apг, но смерти я его предал.

Зевс, владыко богов, любил прекрасную Ио, Дщерь Инаха-реки; от Иры ж ревнивой таился, Некогда он, заградив себя облаком златобагряным, С нимфой младой возлежал на траве благовонной; внезапно

Близость супруги почуял и, деву скрывая от взоров, Кравы придал ей вид; но хитрость богиня проникла, Стала краву хвалить и в дар просить от супруга; Духом смутясь, не мог отказать он, Ира ж добычу

Вверила Аргу пасти, и томилась Ио в неволе. Сетуя Дий и желая избавить, строгого стража Мне поручил обмануть. Аркадского пастыря в виде К Аргу пришел я, серп имея за поясом острый,

Жезл усыпный в руке и свирель семиствольную Пана, Сроду таких не видав, дивился он ей; о Сиринге Повесть ему я сказал, жезлом помавая на очи; В них показалась дрема; я начал играть на свирели;

Нежные звуки ее лилися всё тише и тише; Смолкли: Apr уже спит; серпом главу я от тела Смаха отсек, и избавил неволи красавицу Ио. Горе тому, кто в бой мусикийским дерзнет с Аполлоном!

Марсиев страшный пример да будет уроком: не красен Видом был Марсий, с конским хвостом и носом прижатым, Мал и уродлив; но Дар на свирели являл превосходный, Он изобрел цевницу двойную, он же ремнями

Начал подвязывать к тылу уста и ланиты, чтоб духа Силой скопленной звук исходил полнее и громче. Матерь богов -- Кивелла, венчанная башнями, Ниссы Радостный бог -- равно любили свирельника оба;

Часто на странствиях их по градам и селам фригийским Он сопутствовал, слух веселя игрою искусной. Вящую добыл честь, когда вдвоем с Дионисом Трудное дело они совершили: гневный на Иру,

С неба Ифест удалился, вместо богов человекам В пользу трудиться стал, даря им изделья драгие; Боги скорбели о нем, но просьб он не слушал, доколе С чашею Вакх и Марсий с цевницей, мрачные думы

В радость и смех превратя, убедили в Олимп возвратиться. С оного дня возгордился свирельник чрез меру; со мною Встретясь, звал в состязанье, хвалился пред целым народом Лиру мою пристыдить и, заране льстяся успехом,

Требовал мздой торжества надо мной беспредельныя власти: Дерзкий! великого бога мечтал он рабом своим видеть. Tут же его, раздражась, поклялся казнить я нещадно; Принял условье и вызов, творя всех граждан судьями.

Долог и труден был спор: чудеса творила цевница; Первенство ж лира взяла, и тщетно молил о пощаде Трепетный сатир: не мог преступить я данныя клятвы; Скифу предал в руки, жадному крови злодею:

Узами члены связав, он острою медью с живого Кожу совлек. Болезнуя сам о страдальце, водою Кровь сотворил я; ожил Марсий, в реку превращенный: Имя свое он хранит, и течет по долине фригийской.

Отроком взрос на Килленской горе я среди козлоногих Сатиров, мне равнолетных и старших; мы часто играли: Бегались, в цель метали, боролись, бились кулачно; Честь победителю шла, побежденный нес наказанье.

Ныне тот, а завтра другой; я ж вечно был первый. В кости ль кидаем на спор -- иной попадает и часто; Я же -- без промаха; раз хоть мимо прокинул -- повинен: Сатир смиренно подклонит хребет; я вспрыгну на плечи,

Еду, гордясь, ногами и гибкой лозой погоняя; Пляшет он, как конь, подо мной, и всадника тешит. Там, как мету обогнем, он станет, а я, не слезая, Снова брошу, снова умечу, снова поеду.

Длится игра, мне любо, зрители плещут руками; Он же, усталый, дышит тяжко, пот с него каплет: Сжалюсь над ним, наконец, и прощу. И в бой на свирели Вызвал меня пришлец, ученик любимый Силена --

Хромид; условье: кто победит -- отхлещет другого. Он покуда играл, на камень я сев, под маслину, Длинную ветвь отломил; он кончил -- хвалили; я начал. Только дробь я пустил, ночным соловьем заливаясь, --

Громкий подняли плеск; а Хро́мид, свой чувствуя жребий, Сам подбежал и, руки раскинув, ниц распростерся; Руки к земле я ногами прижал, в игре не смущаясь. После ж, как смолк, и все возгласили, что я победитель, --

Новую песнь ему не свирель, а лоза заиграла: Рук он двигать не мог, но спина выгибалась дугою, Зад от боли скакал и о́б земь стучали копыта; Жарким лобзанием уст осыпал он мне белые ноги.

Плачу, крику его кругом все громко смеялись, Я же, как счел, что довольно, -- оставил; и радостный Хромид, Более ждав, в слезах у колен, хвалил мою благость; В честь ей на самом том месте олтарь воздвигнул дерновый

С надписью: Отроку Эрмию, мне, милосердому богу. Хочешь ли, Эрмий? спор решим игрой молодецкой: Лучшие кони Эллады кормятся в стойлах Адмета; Их в колесницы впряжём и вскачь по гладкому полю

Пустим: кто другого обгонит, торжественник будет. Нет, Аполлон, не хочу коней впрягать в колесницу; Прыткость ног их мне похвал отнюдь не прибавит. Резвые ноги имею я сам: не хочешь ли пеший

В бег пуститься со мной? кто обгонит, торжественник будет. В цель искусством метанья недавно ты сам возносился. Много здесь птиц на ветвях высоких; назначим любую, Каждый свою; со мною лук и пернатые стрелы:

Чей вернее удар, тому и первенство в споре. Что нам стрелами пугать темпейских певцов сладкогласных? Две я кости ношу, какими играют ирои; На земь поставим одну, другою сбивать ее станем:

Чей вернее удар, тому и первенство в споре. Тщетно силишься лавр у меня, Киллений, похитить: Лавр есть древо мое, корою одевшее Дафну, Мною любимую; лавр земнородные мне посвятили.

Лавр пред тобою, о Фив; пред тобою и самая Дафна, Если б чудом вновь из древа сделалась нимфой; Всех возьми, а мне уступи единую Кору. Дева, реши: венца твоего кто боле достоин?

Дева, реши: кому из двоих отверзешь объятья? Кончили боги; по кратком молчаньи ответила дева: «Сами, бессмертные, сами вы решили мой выбор. Оба достойны награды, желанную оба примите:

Сей лавровый венец, о Кинфий, твое достоянье; Им украсив чело, гордись божественным пеньем. Ты же, как смеркнет небо и Геспер в нем загорится, Эрмий, в пещеру тайком приходи: ждать будет наяда».