В море пространном, Евксине, остров пустынный, Именем славный, прахом богатый Ахилла; Там среброногая мать, богиня Фетида, Скрыла в недро земли драгоценную урну:
Горько ей было бессмертным подобного сына Кости оставить в поле чужом и враждебном; С помощью сестр нереид в краю неприступном Гроб воздвигла, окрест его шумные волны.
И жива душа ироя: Призрак, страшный для очей, Цепи вечного покоя Он слагает в тьме ночей;
На холме могильном стоя, Ищет взором вдоль зыбей: Где разваленная Троя Стала логовом зверей?
Он горит желаньем боя, Стрел, и копий, и мечей. Но веления Миноя Непреложны для теней;
И, лишь солнцу путь устроя, Блеск заря прольет лучей, Призрак вновь, стеня и воя, Исчезает под землей.
Горе смутителю пепла священного! Кара жестокая ждет дерзновенного. Горе Пелидов прервавшему сон! Страшен и в гробе разгневанный он.
Власти божественной дивное знаменье -- Воздух, и море, и древо, и каменье Двигнутся жизнию, станут на казнь. Горе преступнику, миру боязнь!
На брегах, для стад обильных, Где струится Фермодон, Суть станицы женщин сильных, Брака презревших закон.
Нет мужей, и нет любови; Кражей дев от чуждой крови Их плодятся племена; Их забава -- лов и кони,
Их наряд -- щиты и брони, Жизнь -- набеги и война. Всадниц сих плыла дружина; Жадность с детства к грабежам
Принесла хребтом Евксина Их к Ахилловым брегам. В ослеплении гордыни, Гробовой не чтя святыни,
Ей грозит их шумный строй; Скачут, и коней копыта Топчут холм, под коим скрыта Урна, в коей скрыт ирой.
Но ты, божественный! дхнул гневом из могилы; Вскричал на них, и вдруг От страха хладная кровь потекла в их жилы; Коней объял испуг.
Сдержать нет силы. Зверь -- каждый конь: Грызут удилы, Из глаз огонь;
Дрожат все члены, Клубами пены Залились рты, Кольцом хвосты
И дыбом гривы; Чрез камни, рвы, Кусты и нивы, Меж ног главы
Нагнувши долу, По произволу Несутся, мчат, Храпят и ржат;
Им всадниц крики Страшны и дики; В глубь вод морских С крутого брега
Стремглав с разбега Свергают их; Плывут с женами, Доколь волнами
Окружены, Борьбой бесплодной Побеждены, Пучиной водной
Поглощены. Со дня того кругом простерся страх чрезмерный; Со дня того никто уже не смел Ступить ногою за предел,
Поставленный сей казнью беспримерной: И собственных ловец боится стрел, И дровосек -- своей секиры верной; И пес и волк
Далёко прочь бегут от страшныя гробницы; И в воздухе над ней летать не смеют птицы, И жизни шум вокруг замолк. Но юный пастух, беззаботное чадо,
Единый (знать, боги счастливца хранят!) Что утро, то гонит блеющее стадо; И в полдень, как овцы, насытяся, спят, -- Он ладит цевницу, поет и играет,
Затихнет и ветер, и волны, и лес; Но песнь раздается, и всё ей внимает -- И глуби морские, и выси небес. Отколе ты, юноша? кто твой родитель?
Чьей груди, прекрасный, воздоен млеком? Женою ль рожденный ты, неба ли житель, В подобии смертного скрытый простом? Иль музы качали тебя в колыбели,
Иль пестуном Фива послали судьбы, Что звуки тобой вдохновенной свирели . И лиры стройнее и громче трубы? Так пел Амфион и супруг Евридики,
Как первый воздвигнул без зиждущих град, Как гласом другого подземные лики Смутились, и жалость почувствовал ад. И ты, пастырь юный, пленительным пеньем
Проникнул в глубокую Тартара мглу, И с радостным внемлет Ахилл умиленьем Себе и Патроклу Омира хвалу. Чадо Пелея царя, среброногой богини рожденье,
Дия любимец, равный богам Ахилл быстроногий! Кроткий мне слух преклони и молений усердных не презри: Дщери Зевеса -- молитвы, сам он -- молельцев вожатый; Волей его я пришел, да к тебе излию мою душу.
Жертв я, Пелид, с собой не принес, ни даров драгоценных: Бедному нечего дать, и стадо пасу я чужое. Родших не знаю своих; но должно ль пещися о роде Смертных? жребием сходны они с листами дубравы:
Ветр их на землю вали́т, весною ж родятся другие. Пастыри в детстве меня нашли на бреге Мелиса; Сжалясь, домой унесли, и сложили чудесные басни: Якобы пищу богов носили мне голуби Дия,
Пчелы ж, роясь на устах, сбирали с них мед свой янтарный. Их ли поверя словам, или просто сжалясь над сирым, Вместо сына меня вскормила жена Крифеида, Мудрая дочь Меланопа, певца богинь иноземных;
Собственных чад ласкать не дала ей брачная Ира. С юности паче всего любил я высокие песни. В праздники часто к нам ходили старцы слепые; Жадно я слушал их; вещие думы тревожили сердце.
Пели они паденье богами оставленной Трои, Тевкров сильный отпор, и победы бранных данаев, Братьев Атридов-царей, и Мудрого Нестора-старца, Сына Тидеева с Многострадальцем -- любимцев Паллады,
Рати надежную стену -- твердого в битвах Аякса, Более всех тебя, Ахилл, и друзей твоих верных: Вас, о младый Антилох, о Феникс, годами согбенный. О драгоценнейший друг, Сарпедона в бою победитель!
Жадно я слушал их, новая дума родилася в сердце -- Подвиг славный воспеть и гнев твой, многих погибель. Тесно мне стало дома; я, простясь с Крифеидой Плачущей (долгую мать разлуку предвидела), пеший
Берегом моря пошел искать знаменитыя Трои. Жителей нет; врата, чертоги, стены и башни -- Всё травой поросло; окопы же стана ахеян Влажным песком заметал Посидон, и в образе прежнем
Только остались Ксанф и Симо́ис, быстрые токи; Иду ж, кормилицу диких зверей, досель посещает Зевс громовержец, и молнией часто блещет с Гаргара. Стадник встретился мне, как я, пришлец иноземный;
Мы поменялись: с космами тонкой шерсти хламиду, Матери дар, вручив, тельца, не оравшего нивы, Черного, также двух черных овнов я добыл рогатых, В жертву принесть тебе, Ахилл, и друзьям твоим верным,
Вместе, я мнил, зарытым в земле под холмом высоким. Тризну свершил, сперва млеком возливая и медом, Радостным после вином, наконец и чистой водою; Жертвы потом заклав пред началом священныя ночи,
Сжег их дотла, а кожи постлав парные на землю, Лег, и вскоре Эрмий закрыл усталые вежды Сонным жезлом. -- И се душа ироя Патрокла, Став над главою моей, мне ласково молвила слово:
«Юноша, смелый юноша! нежно любим ты богами; Кто бы без помощи их посмел нарушить спокойство Орковых тихих полей? но ты желаешь прославить Мужа великого, друга сладчайшего, честь мирмидонян;
О, помоги тебе Фив, и певицы бессмертные -- музы! Здесь не узришь его; дражайшие кости Ахилла Нежная мать от всех сокрыла в землю иную, Дальную: смертным вести о ней молва не доносит;
Боги же знают всё. Внемли́, и слова мои помни: Остров есть Дил; он древле плавал в волнах Посидона; После стал, когда гонимая Ирою Лита В нем родила божественных чад, близнецов стрелометных.
Там, провидец суде́б, Аполлон приемлет молитвы, Тайны будущих дней вещает и учит успеху; Там лишь узнаешь о том, что дух тревожит желаньем, Буде нет страха в тебе, и стерпишь воззренье Ахилла».
Тень слилася с окружною тьмой, и я пробудился. Бледные звезды гасли уже в рассветающем небе. Встав и молитву излив к ирою, Менетия сыну, Берегом в путь я пошел и достигнул в ближнюю пристань.
Там был готовый к отплытью корабль купцов финикийских: Морем с края в край суда их мчатся, как птицы. Вдаль собирались они, в Геспери́ю; с ними условясь, Поплыл и я, веслом рассекая соленую влагу:
В Дил на обратном пути меня завезть обещались. Боже! сколько пред тем мы видели стран и народов, Сколько рек и морей, и пустынь и градов многолюдных! Мене блуждал Одиссей, домогаясь родимой Ифаки.
В Кипре был я, в Крите, в Египте, врачами обильном, В знойной земле ефиоп, в пределах ливийских, где овцы Трижды ягнятся в год и Атлант исполинскою силой Держит небо вверх от земли на столпах превысоких.
Долго скитались мы, то войной занимаясь, то куплей; Мирных встречали людей и варваров злых, людоедов. Новую вывело солнце весну, когда мы вершины Кинфа узрели и древ красоту -- бессмертную пальму.
Спешно во храм я пошел, окруженный лавро́вою рощей; В дыме курений и жертв молил сребролучного бога, Яко во сне повелел мне друг твой, Патрокл благородный. Молча слушал жрец, кивая главой убеленной.
«Чадо, -- впоследок сказал, -- чего ты просишь от Фива? Пагубы: славы богов не сносит смертное око. Дерзкий ловец Актеон в купальне узрел Артемиду -- Робким еленем его на месте псы растерзали;
Зевса любовь не спасла сожженной громом Семелы; Мудрый Тирезий ослеп за невольный взгляд на богиню; Что же будет с тобою, несчастный?» -- он рек, и внезапно Знаменье дивное старца угрозы мне подтвердило.
Ястреб, Фиву любезная птица, под кровлею храма Свил гнездо; один из птенцов, уже оперенных, Вылетел, светом прельстясь в небесах горящего солнца (Знойно в полдень оно сверкало лучами златыми);
Смело в него смотря и крылья раскинув широко, Взвился пернатый; но силы ослабли, блеск нестерпимый Взор помутил; едва он дышущий, на землю камнем Пал. «Внемли, -- тут молвил жрец, исполняся духа, --
В знаменьи сем твой жребий явил Аполлон: ты Ахилла Узришь, сквозь страхи и бедства цели желанной достигнешь; После ж... зри полумертвую птицу: тяжкой ценою Платят Фива любимцы за дар вдохновений небесных».
В думе безмолвной пошел я ко брегу; корабль свой тиряне В путь снарядили уже, и ветер манил их попутный; Весело отплыли, гибель меж тем Посидон им готовил, Жертвой забытый от них. Едва мы минули Киклады,
Яростный Зефир восстал и, дуя в корму непрестанно, Нес по зыбям; как горы, вздымались волны седые; Ночь налегла на пучину, и клубами быстрые тучи, Сея частым дождем, неслися силою вихря.
Кормчий отчаянный света не взвидел; суетно взором В небе искал он Плеяд и ложащегось поздно Воота, Горней медведицы, век обращенной лицом к Ориону, В недро ж лазурных морей -- одной, никогда незакатной.
После трех дней воздвигся от юга и Нот окриленный. Судно помчал в Гелеспонт: мы думали тут и погибнуть. Смертью с обоих брегов грозили скалы́; мы срединой Правили в узком проливе, и бог помогал нам враждебный;
Так и Босфор прешли мы; в море ж широком, Евксине, Ветры все, смесившись, на нас пустились отвсюду; Щеглу в щепы разбив, корабль без весл и кормила Бросили на мель; треснул бок, и в широкие щели
С шумом вода полилась, -- тут бросился каждый спасаться. Доску успел я схватить и, берег завидя далекий, Силился плыть, доколе память и руки служили. Вспомнился я пред огнем у здешних ры́барей в куще:
Ими спасен я один, товарищи все потонули. Только смог я собраться с силами -- продан в неволю; Мудрый Ментис, старец богатый, мой ныне владелец, Стадо мне вверил пасти. С каким я восторгом душевным
Сведал, что здесь наконец нашел я гробницу Пелида! Тщетно стращали меня погибелью жен-амазонок. Сердцем чистый, отвергнул я страх, и ныне десятый День, как хожу сюда, и тебе усердно молюся.
Сжалься, божественный! вспомни: оставил я дом и отчизну Ради тебя; лишился всех благ и даже свободы; Вящего зла ожидаю, и смело всему подвергаюсь: Что мне терять? всё отдам: ни очей не жалею, ни жизни;
Лишь бы взглянуть на тебя и, сердце желанье насытив, Молвить: я видел его, я видел ироя Ахилла. Так пел младый Омир; окрестная страна Внимала, тихого безмолвия полна;
Валы бесшумные, умалив силу бега, Ложились на песке, не доплывая брега; Из ветров ни один не колебал травы; Склонив от зноя в тень недвижную главы,
Стада спокойные на пастве отдыхали; Листы по ветвиям от говора престали; И солнце в высоте, свет дивный лья кругом, Катилось медленно на небе голубом.
Вдруг остров задрожал, раздался гул подземный; Над хо́лмом гробовым простерся облак темный; От моря, с пеною, ревущие валы, Грядою двинувшись, ударились в скалы;
Ветр буйный заходил по густоте древесной; И стадо, силою гонимое чудесной, Вскочив, во все страны́ рассыпалось стремглав; Завесой мрачною лицо свое застлав,
День царство уступил беззвездной, страшной ночи. На гроб недвижные Омир уставив очи, Стоял и ждал: и холм скрывающая мгла Мгновенно на землю, сгустившися, легла;
Гром частый загремел, удар вослед удара; И, яркий свет лия, как зарево пожара, Во всеоружии предстал ирой Пелид. Ужасен был его разженный гневом вид:
В деснице копие, от Ясней Пелиона, Ссеченное рукой наставника Хирона; Щит в шуице, трудов Ифестовых венец, На коем медь, сребро, и злато, и свинец
Искусством божеским чрез огнь совокупились И, в дивны образы сложась, одушевились; Поножья -- олово, медь светлая -- броня; Меч тяжкий при бедре, и гривою коня
Шлем помавающий, и гребень превысокой. Эгидой озарен Афины светлоокой, Он разливал лучи, какие в темноте Горят призывные на башен высоте
Во граде бедственном, осадою стесненном, Не зрящем помощи и к смерти осужденном. Таков сверкал Ахилл; и блеск его лица Едва успел узреть взор юного певца, --
Сбылось, что Фив предрек, и мраком вечной ночи Закрылись нежные, прекраснейшие очи. Не сетуй об утрате их, Певец великий, славный в мире,
Учитель, царь певцов других! Твоей они внимая лире, Ощутят силу божества; И всю вселенную молва
Наполнит слухом об Омире. Страдал ты несколько годов, Слепец без дома и отчизны; Но ты умрешь -- и семь градов,
Страшась потомства укоризны За небрежение к певцам, Заспорят меж собой о праве Тебя причесть к своим сынам;
Как божеству, в святой дубраве От мрамора воздвигнут храм; И ты, бессмертным равный в славе, В нем примет честь и фимиам.
Жрецы же -- внуки-омириды, В них будет кровь твоя жива; И, как оракулы Фемиды, Твои священные слова
Рассудят распри и обиды. Твой лавр в Элладе расцветет: Мудрейший там законодатель Твои сокровища сберег;
И Асии завоеватель Их злату Кира предпочтет; И, равный мужеством Ахиллу, В своем торжественном венце,
Взирая на его могилу, Вздохнет, завидуя в певце. И ни завистливые годы, Ни отдаленные края
Не воспретят, чтоб в род и роды Хвала промчалася твоя. Возникнут новые народы, И света хладные концы
Твое услышат песнопенье; Гиперборейских стран певцы Потщатся плесть тебе венцы: К ним свыше снидет вдохновенье,
Пленятся славою твоей, И воспоют твое рожденье И слепоту твоих очей.
Cookies on Poetry Cove