Тысяча восемьсот четвертого года Рекрут брали по всей Руси. Бонапарте, Брезгая консульством, молвил: «Я -- император». Сытая бунтами Франция иго надела;
Слабым соседям не спорить: признали с поклоном; Сильные ж с гневом отвергли, злое предвидя. Англия, враг коренной, поднялась кораблями, Цезарь -- ратью на суше; царь православный
К ним пристал, и с той поры началася На десять лет война: великие сечи, Сходки насмерть безвестных друг другу народов, Смены царств и владык, гульбы по столицам --
С юга на север, с востока на запад; от моря Бурным приливом к Москве и отливом к Парижу. Вдоволь стоило денег, и крови, и плача Всем, покуда бог виновника скорбей,
Свергнув с престола, по смерть не запер в неволю. Видели мы чудеса; с трудом им поверят Внуки. Вначале никто их не чаял; но просто Воинов новых, взамен отставных и умерших
Двух с пятисот, по всей Руси набирали, Волости Спасской крестьянин Макар Еремеев, Горев по прозвищу, младший в семье из трех братьев В город губернский свезен. В присутствие: годен!
«Лоб!» Забрили. Пошел он на царскую службу, Биться с врагом. Поплакал он на прощанье. Есть и о чем: жена у него молодая, Сын по девятому году, парень отменный.
Умный, красавец, весь в матушку Мавру Петровну. Вот на нее поглядеть, так сам надорвешься: Словно вдова безмужная, голосом вопит. Слезы ручьем! А сколько слов причитает
Ласковых мужу, колючих -- себе с сиротою! Вспомнить невмочь, а где пересказывать? Деверь, В сани ее посадив, увез уж насильно. Горев с другими пошел в свой полк гренадерский.
В полгода там обучился приемам ружейным, Шагу, заряду, пальбе, глазам, поворотам, Словом, всему, что знает исправный служивый. В пору как раз. Полкам поход за границу.
Спешно в Австрию звали на выручку русских. Всем не вдруг поспеть. Кругом на передних Враг налег. Пробились штыками навстречу Братьи, идущей к ним с отцом-государем.
Стали лицом к лицу противники в битву: Тут цветки созрели в ягоды волчьи, Тут легло людей, что в жатву колосьев, Кровь лилась, что брага на свадебном пире.
Горев сражался, покуда ноги держали: Рана в плече от осколка гранаты; другая -- Пулей в ляжку; пикой в левую руку -- Третья; в голову саблей -- четвертая; с нею
Замертво пал. Разъезд неприятельский утром Поднял, а лекарь вылечил. Пленных погнали Всех во Францию. Ми́нул год с половиной; Мир заключили, вечный, до будущей ссоры.
С миром размен; и многих оттоль восвояси Русских услали. Забыли о бедном Макаре! Беден всяк вдали от родины милой; Горек хлеб, кисло вино на чужбине:
Век живи, не услышишь русского слова! В Бресте дали им волю кормиться работой. Русскому только и надо; и трое французов С ним не потянутся; наш увидит чужое --
Сметит и вмиг переймет; они же, бог с ними: Смотрят на наше, да руки врознь, а не сладят! В теплом краю, от стужи дрогнут всю зиму; Жгут в очагах, дрова переводят, а печи
Нет догадки сложить!.. Премудрые люди! Тем да сем промышляя, нажился Горев; Выучил ихний язык, принялся за грамоть -- Нашу он знал, -- и мог бы там поселиться,
Дом завесть и жену: позволяли; и денег Дали б казенных на первый завод; но Макару Тошно навек от святой Руси отказаться, Некрестей в свет народить с женой беззаконной.
Думает: «Вырос ли Федя, мой парень отменный? Тужит: «Жива ли красавица Мавра Петровна?» Наполеон меж тем взять новое царство Вздумал: Гишпанию алчному надо вдобавок!
С сыном король не ладил. «Милости просим В гости! -- сказал Бонапарте. -- Соседнее дело, Мир». Те спроста приехали; он их, лукавый, В ссылку обоих за стражей; и землю с народом,
Брата, как куклу, им в короли, и присвоил. Ладно бы всё, да лиха беда: не даются! Силой бери! И, полк за полком, через горы Рать повалила, всякое племя земное.
С прочими вечные слуги французов -- поляки. С ними наши, кто был в полону. И Макару Велено вновь под ружье, под ранец в полпуда: Бейся на́смерть, а не за матушку Русь, а уж бог весть
За что! На смех играет судьба человеком! Люто стал за святыню народ богомольный: С ядом, не только с мечом. И даром что Горев, Истый наш брат христианин, не грешен в кощунстве,
Не драл икон, не сквернил церковных сосудов, Даже других унимал, не бояся насмешки, -- Всё бы плохо попасть чернецам либо черни. В том и зло, что правый вравне́ с виноватым
Гибнет в смуте войны и горячек мятежных: Где разбирать? Господь на том свете рассудит! Но бог милостив был и вывел Макара Жива-здорова, немногих в числе, как пришельцев
Дочиста смел с земли своей полуостров. В то же время другую войну на противном Света краю завел губитель; и войска Столько с ним, что в месяц двадцать пять тысяч
Тратить мог: его ж окаянное слово! Шли к Москве напролом, и дорого стоил Каждый шаг на Руси, но вождь не жалеет: Много в запасе! Пусть лягут на приступах тьмами,
Две под Смоленском, четыре в полях москворецких, Лишь бы нам величаться в Кремле златоверхом. Бог попустил, на кару гордыни. Кутузов, Вечная память ему, сшепнулся с морозом;
Выбрал крепкое место, так, чтобы мимо Взад ни вперед ступить нельзя сопостату; Выждал, и стал вымораживать, словно хозяин Из дому вон тараканов. Недруги в драку:
Нет удачи! Погреться?-- Заперты двери. Съесть бы! -- Па́дерой конской лакомись вволю. Бегство пошло; тут меч, и голод, и холод -- Всё против них: живые шатались как тени;
Мертвыми путь усеян: на́ версту сотня! Вождь ускакал восвояси за новою ратью; Наша вперед, а немцы к ней приставали: Первый -- преемник Фридриха; после и цесарь;
Там и все. Числом встречались уж равным; Либо, как в Кульме, малым великое дело Делалось, к диву военных, к спасению мирных, Царь хвалил, чужие сказали спасибо:
Лестно было назваться воином русским. Бедный Макар! где ты был? что делал? Он жадно Слушал вести, носимые шумной молвою; Скрыть бы хотели, но шило в мешке не таится.
Рейн перешли, во Франции русские. Сильно Сердце забилось у Горева; птицей из клетки Рвется в стан земляков: «Не стыд ли, не грех ли Здесь злодею служить? Палит он из пушек
В наших, а я за него ружье заряжаю! Надо бежать; лишь ноги становятся хилы, Бок от раны болит и ломит к ненастью. Ну! да с богом: авось дойду». И сберется.
После раздумье возьмет: «С ума ли я спятил? Сто ли верст пути? Нет! -- тысяча будет. Схватят, воротят, судом расстреляют, как труса: Английских пуль испугался-де; русское имя
Втянут в поклеп; а там одному мне не много Сделать: Гореву взять Париж не под силу! Волей разве служу не по долгу присяги? Рад бы в Сибирский, да в рай грехи не пускают».
Он бы решился; но не было воли господней, Новый искус судившей долготерпенью, -- Пятую рану, в ногу пониже колена, Меткий Ростбиф хватил его под Тулузой.
Кончилась тут и война. Бонапарте на остров Эльбу уплыл, а новый король из Бурбонов, Умный старик и русским давно благодарный, Всех велел отыскать, снабдить и отправить
В родину: так возвратился Горев в Россию. Срок не дошел, но раны сочлися за годы: В чистую! Вольный казак! Не стар еще: сорок С чем-то. «Лишь бы жива была Мавра Петровна,
Радость моя, да Федя, парень отменный, Вырос в люди, мой свет: за все слава богу! С ними я так заживу, что горя не вспомню; Буде же вспомнится прошлое, вдвое веселья».
Так Макар Еремеев, по прозвищу Горев, Едучи в дом, рассуждал. Всё новое платье Сшил, как до́лжно иметь солдату в отставке, Сиречь при де́ньгах: он сберег их на случай,
Так что мог нанять лошадей и одеться, Даже годик прожить. Жене он в подарок Вез прекрасный платок французский. А сына Чем подарить? «Дитя? Чего ему надо?»
Вот, как ближе подъехал к той волости Спасской, Спрашивать стал на кормежках Макар у хозяев, Жив ли, здоров ли тот-другой из знакомых. Диво ему: про многих вовсе не знают,
Тех же, что знают, куда налицо их немного: Помер, в бегах, на службе, ушел да уехал; Дома, да хвор, с Николы лежит на полати. Страшно своих помянуть. Собрался насилу
C духом. Ответ был на́двое, больше хороший: «Федор Макарович жив и здоров: обзаконен Третий уж год на дочери земского, Вере Карповне. Тесть пожалел приданого, правда;
Но ведь им же -- все, как схоронят скупого. Зять и сам не беден; семья их большая Вымерла вся в тот год, как пленных французов Гнали, и мы от них чумели; остался
Он да дура Маланья от старшего дяди». -- «Где же мать у него?» -- «А бог ее знает! Мы не знавали; на свадьбе хлебом и солью Благословляла вдова Агнея-просвирня».
Охнул Горев: «Красавица Мавра Петровна! Царство небесное! грусть заела в разлуке». В самое Преображенье, в престольный их праздник, Прибыл Макар в село, и прямо к обедне.
В церкви всё ново: иконы, и утварь, и ризы. Поп -- молодой, из ученых; дьякон и схож бы С сыном старого, только велик и дороден; Причет -- ребята; свечу лишь выносит все тот же
Тихон-бобыль, но оглох и от лет полоумен. Церковь битком набита; узнал до десятка Горев, но ждет с терпеньем, как кончится служба. «С миром!» К кресту приложились. У выхода давка
Вот купчиха нарядная, в ферезях, в бусах, Толстая, кровь с молоком, то с той, то с другою В губки чок да чмок, и сорокой лепечет. Вот попадья к щеголихе: «На чашечку чаю,
Матушка, к нам!.. Пожалуйста, Мавра Петровна!» Горев глядь: она. В чаду от восторга! Прямо к ней: «Сокровище! свет ненаглядный! Радость! узнай: я муж твой». -- «Мертвец! помогите, --
Крикнула та, -- я мертвых боюся до смерти». Женщин сбежалось; им на руки так и упала Обморок; в дом увели, на кровать, и от шуму Заперли дверь -- он только и видел хозяйку.
Говор в народе, спросы, и су́ды, и ря́ды: Знай вертись, служивый, на все на четыре. Вот -- борода седая, купец долгополый, С брюхом, с медалью: «Кто ты, брат, и откуда?» --
«Здешний крестьянин, потом солдат государев; Был в полону, в отставку выпущен; Горев Прозвищем; здесь вот сошелся с женою».-- «Спорить в другом не хочу; но Мавры Петровны
Звать женой не моги: то прошлое дело; Нынче я ей муж. Оставь нас, а паче Ей не кажись: сердечная бредит с испуга. Бог простит по незнанью; но полно ж, приятель».
Молвил купец, и пошел. Счастли́в же он! Горев Чуть не вцепился в важную бороду: «Не́кресть! -- Воскликнул:-- взял жену от мужа живого! Слыхан ли грех такой в земле православной?»
Жалко стало всем. Отец Иннокентий, Спасский священник, отвел Макара в сторонку, Начал ему толковать, что он понапрасну Ропщет: «Солдатской жене позволяют законы,
Буде целых семь лет нет вести об муже, Выбрать другого. Чистый брак и безгрешный! Можно жалеть; но если жена изменила, Должно славить все к благу творящего бога».
Горев смолк, как вдруг одетый прекрасно -- Синий кафтан, кушаком подпоясан персидским. Порты -- черный плис, сапожки́ с оторочкой, -- Добрый молодец, сняв пуховую шляпу,
«Батюшка, -- молвил, -- я сын ваш Федор; из церкви К батюшке-тестю прошел и о вашем приезде Сведал сей миг. Пожалуйте: просит покорно Карп Демьянович; мы с женою и с дочкой
Ждем отцовского вашего благословенья». Капля меду в Горева чашу! Заплакал, Стал целовать в уста и в ясные очи; Сын с почтеньем в плечо. Пошли они, Вера
Карповна с дочкой грудной ждала на крылечке: Новая радость и слезы; вышел и земский; В избу зовет. Макар вошел, помолился, Отдал поклон хозяину, сел под святыми.
Стол накрыт; и водка на нем, и закуска; Редька с маслом, икра и соленые грузди. Водку сын, а пиво сноха, а хозяин Сам предлагал съестное: «Потчевать гостя
Стыдно икрой: солона дорогая покупка. Грузди отменные; нынче родилось их пропасть, Некуда было девать -- на здоровье покушай». Гость про себя усмехнулся хитрости скряги:
«С ним мне не жить, и дети мои не такие; Если б жена...» И об ней спросил он у Карпа. Карпов рассказ не радостный: «Мавра Петровна Вскоре слезы утерла; с первого лета
В села на праздники, в город на торг разгулялась. Сына бог берег сироту, да Ульяна, Тетка бездетная; матушка -- новых гадала, Деверь журит, невестка советует: сказки!
Слух как прошел, что полки воротились, а Горев Долго жить приказал, -- поминайте как звали! Скарб свой в узел, и в мир крещеный на промысл. Пузин купец (имел он хозяйку в чахотке)
Нанял Мавру. Любить да жаловать! Словом, Прежде смерти больной запасся здоровой. Пузин дурак, а Мавра не дура: в купчихи! Сладила с ним. Но долго с полком и с попами
Не было ладу: бумаги не шлют, не венчают! Срока жди, как зачтут пропавшего мертвым. Ждать! Дождались. Вот третий год в половине Свадьбу сыграла, с сыном в одно воскресенье,
В разных церквах; и нынче впервые к приходу, Знать за грехи, изволила мужу навстречу. Оставь же ее, да отпой-ка Спасу молебен!» Так рассказывал Карп, а Федор и Вера
В путь собирались; пять верст до ихней деревни. Звали отцов. Макару диковина: в гости Просят домой! От старого трудно отвыкнуть! Земский верти́тся: «Рад бы я вашей хлеб-соли,--
Съехать на чем? Лошаденки устали от пашни, Всем же в одной телеге будет и тесно». -- «Люди живут в тесноте, разместимся, -- сказала Вера Карповна, -- мы в задок и с Танюшей,
Федор Макарович -- править на козлы, а свекор- Батюшка с ним как-нибудь: служивый не взыщет». Больно служивому; свекром сноха помыкает: «Нищим считает солдата, -- ворчал он сквозь зубы, --
Батькина дочь! Погоди: ужо мы изладим! Быть покуда так -- что спорить с бабенкой»? Сели, поехали. Горев и вправо и влево Пялит глаза; увидит знакомое, вскрикнет:
«Каменка речка! Мельница! Гать! За пригорком. Церковь Архангела! как видна издалеча!» Снял фуражку и крестится. «Федор, а где же Лес-березничек?» -- «Срублен лет уже с восемь».
«Жаль! грибы росли». -- «Мужики распахали: Рожь растет». -- «Гляди-ка, и наша Желниха! Против часовни наш дом». И крестится снова. Спрыгнул к воротам и в и́збу бегом. «Не ходите,
Батюшка, -- молвил сын, -- у нас переделка: Печь кладут и пол; живем во светелке. Стряпаем в бане». -- «Да! -- молвила Вера. -- Куда же Батюшку-свекра на ночь положим? Нам места
В горенке мало самим с дитятью. Из бани Разве Маланью выслать к соседу?» -- «Не выйдет, -- Федор ответил, -- насильно, что ли, прогоним? Люди и то болтают, что худо содержим
Дуру; пожалуй, возьмут да тяжбу подымут. Батюшка -- гость, а сестра -- половинщица в доме». «Так-то!-- подумал Макар: -- охти мне! ошибся! Полно, дарить ли им платок мой французский?»
Грудью мать накормила Таню-крикунью, Стала в зыбке укачивать. Батюшка-земский Стол накрыл. Хозяин убрал повозку. Дура Маланья с хлебом вошла и, чужого
Видя, «кто он?» -- спросила. Ей Федор: «Сестрица, Дядя тебе; отец мой; служивый в отставке».-- «Свой? Здорово, родимый! А что же ты, дядя, Руки поджал как гость? Не дурак ли? Я дура
Тоже, а делаю дело; встань на подмогу. Вместе обед принесем; настряпано много: Шти, колобки, селянка, брюквенник, студень, Каша, грибы и кисель овсяный с ситою».
Гореву в гнев, но видит другие смеются, -- Сам рассмеялся, подумал: «Обида ль от дуры?» Блюда пошел носить со стряпухой Маланьей. После стола, поздравив служивого, выпив
С ним за счастливый приезд, пустились в расспросы: Что, и где, и как?» Рассказывал долго Службу, походы, сраженья, плен свой и выпуск Горев, как все, мешая с былью и небыль,
Вдаль бы занесся, видя, с каким любопытством Слушают; земского слово подрезало крылья. «Знаешь ли что?--сказал он.--Ведь сделал ты глупость, Сват Еремеевич, буде во всем тебе верить!
Если б завелся ты не у родимых -- Лучше бы: жил бы сам по себе и большего В доме не знал и хлеб бы ел не хозяйский. Право, так! Ястреба ты променял на кукушку».
Видит Макар, что так, а сознаться охоты Нет. «Заткну им глотку; знай, что не даром Хлеб едим», -- подумал, и в пазуху руку; Вынул сложенный в чистой бумаге французский
Белый платок, ни дать ни взять что турецкий: Так же по всем углам большие разводы, Пестрые, будто цветы, и узорные каймы: Дорого стоил. Горев свой ценный гостинец
В руки снохе с торжественной подал улыбкой. Первый прием был впрямь торжеством: любовались, Чудились, ахали, кланялись, благодарили. Вера Карповна в нем перед зеркало. Прелесть!
Смотрится, прочь не отходит; ангел Танюша В люльке ревет, хоть уши зажми: и не слышит! С час платок для всех был думой и речью; Там -- в бумагу, в сундук; вечерять; за Прошкой
Мальчик соседний, страстный ямщик и наездник Тестя домой проводить; разбираться к ночлегу, Всяк на место свое, и Макар -- на сушило. Тут, устроив бивак средь кадок, бочонков,
Хмелю, лопат, мешков, рогож и веревок, Спать ложась, вздохнул он. «Что же со мною Будет? первый день таков, а другие?.. Полно, солдат! Не тужи, удалая! Не думай!..
Страшен сон, да милостив бог; мудренее Вечера утро». Заснул, утешаясь надеждой. Утром рано застал он сына за делом Письменным; земский Карп, грамотей через нужду.
Зятю сдал бумаг и счётов обузу, С долей, притом, в барышах. Макару -- находка; «Федор, -- сказал он, -- пишу я исправно, без дела Жить -- и скука и стыд: сдай эту работу
Мне, досужней будет тебе на другую». Сын, не вдруг обдумав, ответил: «Пожалуй!» Горев за делом: чи́нит, че́ртит, и пишет Ведомость, сказку, записку, словом -- бумагу;
Пишет на славу, на диво всей волости Спасской. Грамоти выучен он не на медные деньги; Чистым брал серебром московский учитель Князя Селецкого. Князь -- Макаров ровесник,
Выкормок груди одной; кормилицы сына К братцу водили играть, и учили их вместе С год, до отъезда в столицу княжо́го семейства. В почерке сила своя, а в смысле другая.
Всю перерыв до листа лоскутную кипу, Видит бестолочь Горев: очередь сбита, Пропусков тьма, а инде записано дважды В справках ошибки, и в счетах неверны итоги.
Он, как усердный делец и честный служивый, Сыну всё показал. «Поправить, -- мол, -- надо». Тот туда и сюда: «Без батюшки-тестя Мне-де нельзя; оно же вам, батюшка, трудно,
Мы уж кой-как...» (себе на уме -- «наплутуем»). Взял бумаги и запер. Отец в недоумье: «Что не в угоду?» Не глуп, а зело недогадлив. Кончив одно, за что другое приняться?
В поле -- плохой работник: отвычка и раны; Воду таскать, колоть дрова и лучину, Няньчить внучку, когда родимой не время, -- Радости мало во всем; а горше под старость
Быть меньшим, и где же? -- в родительском доме. Сын и сноха -- хозяева; Таня, их ангел, Как ни мала, что хочет -- то делает; земский Вживе-- клад, а сдохнет -- вдвое и дорог;
Дура Маланья всё ж половинщица; дай-ко Денег Мавра Петровна -- матушкой будет. Батюшка что? Седьмая спица, сердечный! Вкралась скорбь, змеей обвилася по сердцу,
Есть, ни пить не дает и сон прогоняет. Злее нет болезни; чуму и холеру Худо, а лечат врачи; но кто же от скорби Врач? К кому прибегнуть? К господу-богу.
Молится Горев; чуть обедня -- и в церковь. В постный праздник Усекновенья Предтечи+ После службы зашел он к земскому-свату; Гостя застал: слуга господский по платью!
«Чей?» -- спросил. «Селецкого князя». -- «Какого?» -- Князь один: Александр Михайлович». -- «Разве В Бареве он?» -- «Давным-давно». И Макару, Знать любопытному, все рассказал он подробно;
В гвардии князь служил лет десять; в походе Прусском был капитан, полковник на новый Год, и женился; выбрал невесту из немок, Софью Романовну, дочь старика-генерала;
Как по фамильи -- не в память: мудреная, с фоном. Славная барыня, даром что немка! Как с мужем В душу жила! Добра как много творила! Как умела по-нашему! Русская словно!
Бог ей не дал веку: на первом ребенке Стала хилеть, со вторым скончалась. С печали -- Князь в отставку, свету челом, да в деревню. Только и было отлучки в год ополченья.
С ним в чужие края ходил ненадолго; В прочем -- ни пяди. Живет келейным монахом, Тешится Мишей-сынком и сам его учит. Он охотник учить; на выбор крестьянских
Взял с полсотни ребят, и в Бареве школу Для пользы крестьянской завел: присмотр и порядок! Старшим -- бедный поручик с ногой-деревяшкой, Ундер гвардейский под ним и два рядовые.
Видно, что были служивые; правда, до гроба Хлеб им, приют, содержанье и доброе слово».-- «Нынче дома ли князь?» -- «И, ведомо! Завтра Он имянинник; гости будут, и в город
Ездил я за тем -- купить из припасов. Завтра в нашем селе что светлая пасха». Горев думать: «Барин добрый; полковник; Мы с ним играли: дай схожу я поздравлю
С ангелом! Там же покойница спит на кладбище Матушка: чуть ее помню; но всё по усопшей Богоугодное дело -- отпеть панихиду». Княжий закупщик уехал; Макар же, чтоб лишних
Верст не мерять, в Спасском остался до утра. Встал с зарей, оделся чисто и с солнцем В ход пошел; а ходу часа ему на два. В Вареве все на ногах; пестреет народом
Красный двор: мужики кто в синем, кто в смуром; Бабы в катах, в стамедных цветных сарафанах; Дичи, ягод, меду, яиц, полотенец (Барину всё на поклон) разложено пропасть.
Парни все под гребенку, в сереньких куртках, Бойкие, бегают; издали смотрит служивый Важный, о двух крестах и о двух же медалях. Горев вежливо с ним в знакомство, в беседу:
То, да се, да житье каково? -- «Хорошо бы,-- Тот в ответ, -- да мало нас, а мальчишек Много баловней. С прошлой недели товарищ Слег в больницу от старых свинцовых орехов.
Я да ундер. Поручик, его благородье, -- С князем, либо с князьком; ему ж не по чину С нами: взглянет, прикажет что надо, и полно. Хочем просить еще бы кого, да не сыщешь
Скоро нашего брата здесь в околотке». Вот меж тем и звон пошел с колокольни; Вот из дверей на крыльцо офицер колченогий; Жалко! лет тридцати, и собою красавец.
«Смирно,-- мол, -- братцы; князь сейчас!» И притихли. Подлинно, за словом, сам имянинник, и с сыном (Что за дитя: херувим!) выходят. Поклоны Тут от всех, поздравленья, подарки; хозяин
Ласково всем отвечал и после обедни В гости звал пировать. Тут выступил Горев: «Здравья желаю, ваше сиятельство». -- «Здравствуй, Брат сослуживец. Давно ли здесь и отколе?
Как зовут?»-- «Нельзя меня вам припомнить: Очень давно; а меня знавали вы». -- «Стыдно, Только забыл: виноват; скажись».-- «Я -- Макарка, Сын кормилицы Домны; звался постреленком».
Князь улыбнулся, и в бледном лице его краска Вдруг проступила: взыграли детские лета. «Помню, -- сказал он, -- очень помню! Спасибо, Старый знакомый, что ты навестил. Не подумай
В шутку -- твой приход мне лучший подарок. Домна рассталась с детьми, чтоб ехать с питомцем: Столько любила! Мне грех забыть, и на память Каменный крест поставил ей на могилу». --
«Бог за милость продли вам несчетные годы, -- Молвил Макар, -- и сыну и внукам вовеки». Оба рады бы всплакать, да совестно. Странно! Нет похулы в слезах, а люди смеются.
Вот трезвон, и в церковь пора. От молебна Князь -- к себе отдохнуть, и призвал Макара: С детства его не видав, хотелось проведать, С толком ли он человек и многого ль стоит.
Горев делом смекнул; рассказывал просто, Лишних слов не вводя. Довольно и правды: Пусть формуляр в Желнихе; свидетельство ранам Носит он за пятью печатьми на теле.
Речь складна: дураком не создан с природы; Видел немало всего, а вытерпел боле: Мог поумнеть. Искони несчастье и разум Вместе свыклись, друг не ходит без дружки --
Ум и кличет беду и крепится бедою. Князю понравился Горев; открыл он бумажник, Вынул сто рублей: «Возьми-ка, служивый!» Тот не берет. «Ты, друг мой, чинишься напрасно.
Верю, своих у тебя есть сотня, другая; Но и третья не лишняя: так ли?» -- «Бесспорно, Ваше сиятельство: деньги хлеба не просят, Хлеб же дают; но взять от вас не .посмею».--
«Как! почему?» -- «Есть просьба, крайняя нужда: Сто ли рублей? Не в пример: в ней страшно отказа». -- «В чем? Скажи». -- «Ох, ваше сиятельство, худо Дома житье! Четвертая нынче неделя:
Стоит года царской службы. Бывало Холод, грязь, сухарей ни крошки, а весел: Люди с тобой! Угольком на биваке закуришь Трубку -- соси да болтай, и голод не пикнет;
Перевязь чистишь, суму, ружье -- и не скучно. Черные дни втерпеж, а мало ли красных? Здесь кому, на что я годен? На вымет! Поздно нашего брата учить послушанью;
Знаем давно, и рады, лишь был бы начальник. Кто в полку? -- Офицер, дворянин благородный, Ундер, фельдфебель, наш брат; поумнее, постарше, Тем и вышел; знает чин чина -- и любо,
Как же я покорюсь снохе либо сыну? Пусть и грубости нет, а всё уж большие; Все их воля, и я...» Примолк, опасаясь Князю наскучить, и в сердце растрогать кручину.
В чем же, -- князь спросил, -- ко мне твоя просьба?» -- «Будьте отцом! У вас здесь школа ребятам, Учат и смотрят солдаты. Как тех, осчастливьте Так и Макара! Горев другого не хуже.
Рад стараться до крови капли; ни платы Мне, ни одёжы не надо; останусь доволен Харчем и пойкой: вам не в убыток, а я бы Вечно бога молил; и только надежды:
Он да вы». -- «Ты просишь слишком умильно, -- Князь отвечал: -- давно бы попросту молвил; Мне ж человек и нужен вместо больного». -- «Слышал, ваше сиятельство; то мне и духу
Придало: так уж я боялся!» -- «Чегоже?» -- «Сам не знаю путем, -- куста, как ворона! Сорок лет хожу по мыта́рствам: напуган!» -- «Песня с концом; но мы не согласны в условьях:
Даром слуг не беру, плачу по окладу. Брату грудному прибавил бы, -- прочим обидно. Эту же сотню возьми не в счет, а в подарок». «Ваше...» -- «Молчи! Горазд ли ты грамоте русской?»
Радостный Горев тут и сам усмехнулся: «Разве изволили вы забыть Аполлоса Саввича с длинной указкой? Смешон был покойник В розовом фраке и взбитых пуклях под пудрой». --
«Но тому давно: ты мог разучиться».-- «Новую выучил в Бресте; французскую». -- «Право? Честь и хвала! Без нее обойдемся, однако. Прямо теперь явись к поручику; скажешь
Наш уговор, а там -- знай его благородье». -- «Слушаю, ваше сиятельство!» -- «С богом, за дело». Горев с тех пор спокойно там проживает, Даже доныне. Школа давно уж закрыта,
Вслед за тем как сам основатель скончался. Князь Александр Михайлович, зная, что редко Сын с отцом согласен в образе мыслей, Зная притом, что мертвый живым не указчик,
Только одно приказал в завещанье духовном: «Трем инвалидам по смерть давать содержанье Прежнее, с тем, чтоб они учили крестьянских Мальчиков, -- всех безденежно, кто пожелает».
Князь молодой на службе. Бедный поручик Стал богат по жене, единственной дочке Пузина с первой супругой. Мавра Петровна При смерти долго лежала во время холеры;
Бог умудрил в болезни -- дала обещанье, Буде встанет, пойти в монастырь, -- исцелилась; Каясь в вине, упала в ноги Макару; С ним и со всеми простилась в любви, и постриглась
Пузин хлопочет с попами о третьей женитьбе. Карп Демьянович помер, и Та́нюшка-ангел С ним на сутка́х: от крику случился родимец; Так что Федор и Вера радость и горе
Вдруг получили: земский оставил им денег Кучу; дети все мрут -- хоронят да плачут! Дура Маланья смеется над ними и часто Дразнит назло: «Вот вам за то, что Макара-
Дядю обидели! Бог вас проклял, и ни́что».
Cookies on Poetry Cove