Илья Муромец

He хочу с поэтом Греции звучным гласом Каллиопиным петь вражды Агамемноновой с храбрым правнуком Юпитера;

или, следуя Виргилию, плыть от Трои разоренныя с хитрым сыном Афродитиным к злачным берегам Италии.

Не желаю в мифологии черпать дивных, странных вымыслов. Мы не греки и не римляне; мы не верим их преданиям;

мы не верим, чтобы бог Сатурн мог любезного родителя превратить в урода жалкого; чтобы Леды были -- курицы

и несли весною яица; чтобы Поллуксы с Еленами родились от белых лебедей. Нам другие сказки надобны;

мы другие сказки слышали от своих покойных мамушек. Я намерен слогом древности рассказать теперь одну из них

вам, любезные читатели, если вы в часы свободные удовольствие находите в русских баснях, в русских повестях,

в смеси былей с небылицами, в сих игрушках мирной праздности, в сих мечтах воображения. Ах! не всё нам горькой истиной

мучить томные сердца свои! ах! не всё нам реки слезные лить о бедствиях существенных! На минуту позабудемся

в чародействе красных вымыслов! Не хочу я на Парнас идти; нет! Парнас гора высокая, и дорога к ней не гладкая.

Я видал, как наши витязи, наши стихо-рифмо-детели, упиваясь одопением, лезут на вершину Пиндову,

обступаются и вниз летят, не с венцами и не с лаврами, но с ушами (ах!) ослиными, для позорища насмешникам!

Нет, любезные читатели! я прошу вас не туда с собой. Близ моей смиренной хижины, на брегу реки прозрачныя,

роща древняя, дубовая нас укроет от лучей дневных. Там мой дедушка на старости в жаркий полдень отдыхал всегда

на коленях милой бабушки; там висит его пернатый шлем; там висит его булатный меч, коим он врагов отечества

за гордыню их наказывал (кровь турецкая и шведская и теперь еще видна на нем). Там я сяду на брегу реки

и под тенью древ развесистых буду повесть вам рассказывать. Там вы можете тихохонько, если скучно вам покажется,

раза два зевнув, сомкнуть глаза. Ты, которая в подсолнечной всюду видима и слышима; ты, которая, как бог Протей,

всякий образ на себя берешь, всяким голосом умеешь петь, удивляешь, забавляешь нас, -- всё вещаешь, кроме... истины;

объявляешь с газетирами сокровенности политики; сочиняешь с стихотворцами знатным похвалы прекрасные;

величаешь Пантомороса славным, беспримерным автором; с алхимистом открываешь нам тайну камня философского;

изъясняешь с систематиком связь души с телесной сущностью и свободы человеческой с непременными законами;

ты, которая с Людмилою нежным и дрожащим голосом мне сказала: я люблю тебя! о богиня света белого --

Ложь, Неправда, призрак истины! будь теперь моей богинею и цветами луга русского убери героя древности,

величайшего из витязей, чудодея Илью Муромца! Я об нем хочу беседовать, -- об его бессмертных подвигах.

Ложь! с тобою не учиться мне небылицы выдавать за быль. Солнце красное явилося на лазури неба чистого

и лучами злата яркого осветило рощу тихую, холм зеленый и цветущий дол. Улыбнулось всё творение;

воды с блеском заструилися; травки, ночью освеженные, и цветочки благовонные растворили воздух утренний

сладким духом, ароматами. Все кусточки оживилися, и пернатые малюточки, конопляночка с малиновкой,

в нежных песнях славить начали день, беспечность и спокойствие. Никогда в Российской области не бывало утро летнее

веселее и прекраснее. Кто ж сим утром наслаждается? Кто на статном соловом коне, черный щит держа в одной руке,

а в другой копье булатное, едет по лугу, как грозный царь? На главе его пернатый шлем с золотою, светлой бляхою;

на бедре его тяжелый меч; латы, солнцем освещенные, сыплют искры и огнем горят. Кто сей витязь, богатырь младой?

Он подобен маю красному: розы алые с лилеями расцветают на лице его. Он подобен мирту нежному:

тонок, прям и величав собой. Взор его быстрей орлиного и светлее ясна месяца. Кто сей рыцарь? -- Илья Муромец.

Он проехал дикий темный лес, и глазам его является поле гладкое, обширное, где природою рассыпаны

в изобилии дары земли. Витязь Геснера не читывал, но, имея сердце нежное, любовался красотою дня;

тихим шагом ехал по лугу и в душе своей чувствительной жертву утреннюю, чистую, приносил царю небесному.

«Ты, который украшаешь всё, русский бог и бог вселенныя! Ты, который наделяешь нас всеми благами щедрот своих!

будь всегда моим помощником! Я клянуся вечно следовать богатырским предписаниям и уставам добродетели,

быть защитником невинности, бедных, сирых и несчастных вдов, и наказывать мечом своим злых тиранов и волшебников,

устрашающих сердца людей!» Так герой наш размышлял в себе и, повсюду обращая взор, за кустами впереди себя,

над струями речки быстрыя, видит светло-голубой шатер, видит ставку богатырскую с золотою круглой маковкой.

Он к кусточкам приближается и стучит копьем в железный щит; но ответу богатырского нет на стук его оружия.

Белый конь гуляет по лугу, неоседланный, невзнузданный, щиплет травку ароматную и следы подков серебряных

оставляет на росе цветов. Не выходит витязь к витязю поклониться, ознакомиться. Удивляется наш Муромец;

смотрит на небо и думает: «Солнце выше гор лазоревых, а российский богатырь в шатре неужель еще покоится?»

Он пускает на зеленый луг своего коня надежного и вступает смелой поступью в ставку с золотою маковкой.

Для чего природа дивная не дала мне дара чудного нежной кистию прельщать глаза и писать живыми красками

с Тицианом и Корреджием? Ах! тогда бы я представил вам, что увидел витязь Муромец в ставке с золотою маковкой.

Вы бы вместе с ним увидели -- беспримерную красавицу, всех любезностей собрание, редкость милых женских прелестей;

вы бы вместе с ним увидели, как она приятным, тихим сном наслаждалась в голубом шатре, разметавшись на цветной траве;

как ее густые волосы, светло-русые, волнистые, осеняли белизну лица, шеи, груди алебастровой

и, свиваясь, развиваяся, упадали на колена к ней; как ее рука лилейная, где все жилки васильковые

были с нежностью означены, ее голову покоила; как одежда снего-белая, полотняная, тончайшая,

от дыханья груди полныя трепетала тихим трепетом. Но не можно в сказке выразить и не можно написать пером,

чем глаза героя нашего услаждались на ее челе, на ее устах малиновых, на ее бровях возвышенных

и на всем лице красавицы. Латы с золотой насечкою, шлем с пером заморской жар-птицы, меч с топазной рукояткою,

копие с булатным острием, щит из стали вороненыя и седло с блестящей осыпью на траве лежали вкруг ее.

Сердце твердое, геройское твердо в битвах и сражениях со врагами добродетели -- твердо в бедствиях, опасностях;

но нетвердо против женских стрел, мягче воску белоярого против нежных, милых прелестей. Витязь знал красавиц множество

в беспредельной Русской области, но такой еще не видывал. Взор его не отвращается от румяного лица ее.

Он боится разбудить ее; он досадует, что сердце в нем бьется с частым, сильным трепетом; он дыхание в груди своей

останавливать старается, чтобы долее красавицу беспрепятственно рассматривать. Но ему опять желается,

чтоб красавица очнулась вдруг; ему хочется глаза ее -- верно, светлые, любезные -- видеть под бровями черными;

ему хочется внимать ее гласу тихому, приятному; ему хочется узнать ее любопытную историю,

и откуда, и куда она, и зачем, девица красная (витязь думал и угадывал, что она была девицею),

ездит по свету геройствовать, подвергается опасностям жизни трудной, жизни рыцарской, не щадя весенних прелестей,

не бояся жара, холода. «Руки слабой, тленной женщины могут шить сребром и золотом в красном и покойном тереме, --

не мечом и не копьем владеть; могут друга, сердцу милого, жать с любовью к сердцу нежному, -- не гигантов на полях разить.

Если кто из злых волшебников в плен возьмет девицу юную, ах! чего злодей бесчувственный с нею в ярости не сделает?» --

Так Илья с собой беседует и взирает на прекрасную. Время быстрою стрелой летит; час проходит за минутами,

и за утром полдень следует -- незнакомка спит глубоким сном. Солнце к западу склоняется, и с эфирною прохладою

вечер сходит с неба ясного на луга и поле чистое -- незнакомка спит глубоким сном. Ночь на облаке спускается

и густыя тьмы покровами одевает землю тихую; слышно ручейков журчание, слышно эхо отдаленное,

и в кусточках соловей поет -- незнакомка спит глубоким сном. Тщетно витязь дожидается, чтобы грудь ее высокая

вздохом нежным всколебалася; чтоб она рукою белою хотя раз тихонько тронулась и открыла очи ясные!

Незнакомка спит по-прежнему. Он садится в голубом шатре и, взирая на прекрасную, видит в самой темноте ночной

красоту ее небесную, видит -- в тронутой душе своей и в своем воображении; чувствует ее дыхание

и не мыслит успокоиться в час глубокия полуночи. Ночь проходит, наступает день; день проходит, наступает ночь --

незнакомка спит по-прежнему. Рыцарь наш сидит как вкопанный; забывает пищу, нужный сон. Всякий час, минуту каждую

он находит нечто новое в милых прелестях красавицы, и -- недели целой нет в году! Здесь, любезные читатели,

должно будет изъясниться нам, уничтожить возражения строгих, бледнолицых критиков: «Как Илья, хотя и Муромец,

хоть и витязь Руси древния, мог сидеть неделю целую, не вставая, на одном месте; мог ни маковыя росинки

в рот не брать, дремы не чувствовать?» Вы слыхали, как монах святой, наслаждаясь дивным пением райской пестрой конопляночки,

мог без пищи и без сна пробыть не неделю, но столетие. Разве прелести красавицы не имеют чародействия

райской пестрой конопляночки? О друзья мои любезные! если б знали вы, что женщины могут делать с нами, бедными!..

Ах! спросите стариков седых; ах! спросите самого меня... и, краснея, вам признаюся, что волшебный вид прелестницы --

не хочу теперь назвать ее! -- был мне пищею небесною, олимпийскою амброзией; что я рад был целый век не спать,

лишь бы видеть мог жестокую!.. Но боюся говорить об ней, и к герою возвращаюся. «Что за чудо! -- рыцарь думает, --

я слыхал о богатырском сне; иногда он продолжается три дни с часом, но не более; а красавица любезная...»

Тут он видит муху черную на ее устах малиновых; забывает рассуждения и рукою богатырскою

гонит злого насекомого; машет пальцем указательным (где сиял большой златой перстень с талисманом Велеславиным) --

машет, тихо прикасается к алым розам белолицыя -- и красавица любезная растворяет очи ясные!

Кто опишет милый взор ее, кто улыбку пробуждения, ту любезность несказанную, с коей, встав, она приветствует

незнакомого ей рыцаря? «Долго б спать мне непрерывным сном, юный рыцарь! (говорит она) если б ты не разбудил меня.

Сон мой был очарованием злого, хитрого волшебника, Черномора-ненавистника. Вижу перстень на руке твоей,

перстень добрыя волшебницы, Велеславы благодетельной: он своею тайной силою, прикоснувшись к моему лицу,

уничтожил заклинание Черномора-ненавистника». Витязь снял с себя пернатый шлем: чернобархатные волосы

по плечам его рассыпались. Как заря алеет на небе, разливаясь в море розовом пред восходом солнца красного,

так румянец на щеках его разливался в алом пламени. Как роса сияет на поле, осребренная светилом дня,

так сердечная чувствительность в масле глаз его светилася. Стоя с видом милой скромности пред любезной незнакомкою,

тихим и дрожащим голосом он красавице ответствует: «Дар волшебницы любезныя мил и дорог моему сердцу;

я ему обязан счастием видеть ясный свет очей твоих». Взором нежным, выразительным он сказал гораздо более.

Тут красавица приметила, что одежда полотняная не темница для красот ее; что любезный рыцарь-юноша;

догадаться мог легохонько, где под нею что таилося... Так седый туман, волнуяся над долиною зеленою,

не совсем скрывает холмики, посреди ее цветущие; глаз внимательного странника сквозь волнение туманное

видит их вершинки круглые. Незнакомка взор потупила -- закраснелася, как маков цвет, и взялась рукою белою

за доспехи богатырские. Рыцарь понял, что красавице без свидетелей желается нарядиться юным витязем.

Он из ставки вышел бережно, посмотрел на небо синее, прислонился к вязу гибкому, бросил шлем пернатый на землю

и рукою подпер голову. Что он думал, мы не скажем вдруг; но в глазах его задумчивость точно так изображалася,

как в ручье густое облако; томный вздох из сердца вылетел. Конь его, товарищ верный друг, видя рыцаря, бежит к нему;

ржет и прыгает вокруг Ильи, поднимая гриву белую, извивая хвост изгибистый. Но герой наш нечувствителен

к ласкам, к радости товарища, своего коня надежного; он стоит, молчит и думает. Долго ль, долго ль думать Муромцу?

Нет, не долго: раскрываются полы светло-голубой ставки, и глазам его является незнакомка в виде рыцаря.

Шлем пернатый развевается над ее челом возвышенным. Героиня подпирается копием с булатным острием;

меч блистает на бедре ее. В ту минуту солнце красное воссияло ярче прежнего, и лучи его с любовию

пролилися на красавицу. С кроткой, нежною улыбкою смотрит милая на витязя и движеньем глаз лазоревых

говорит ему: «Мы можем сесть на траве благоухающей, под сенистыми кусточками». Рыцарь скоро приближается

и садится с героинею на траве благоухающей, под сенистыми кусточками. Две минуты продолжается

их глубокое молчание; в третью чудо совершается...