Любезный мой Баер, откуду бывает, Что всяк мудрость в едином себе только чает? Прочих мнит всех безумных, и хотя не смыслит, А своего соседа сумасшедшим числит.
Ученый спорит крепко, что знает науку, Нужно по-гречески врать, приводит всех в скуку; Разве изо ста творцов на память читает, Со всем тем малоумным себя объявляет.
Мнит, что книга все может, и без Аристота Рассудок мрачен, смысла падает доброта. С другой страны любовник, -- только за ним дела, Что из двора да во двор всюду бегать смела;
В паруке светло-русом, чается, что кстати Скучливыми речами весь свет утруждати. Такой гонит науку, письмы ненавидит, Незнание чтет за смысл, себя не обидит.
Придворным обыкность есть давать почет злату, А ученых отсылать в другую палату. Ханжа лукавый кажет везде себя честным, Мнит и бога обмануть усердием лестным
И под видом святости страсти свои кроет, Человеков всех винит, по-своему строит. К тому ж иной безбожник, без души, без веры, Волю свою чтит в закон, а там все химеры;
Демона и адский огнь не чает имети, Мнит старинные басни, чтоб боялись дети. Рачение то лишно; почто нудит нравы? Чай, у всякого ханжи в главе мозг нездравы.
Единым словом сказать, никто не исчислит Все обыкность и как кто различно мыслит. Удобнее счесть людей, что одной весною От докторов и лекарств покрыты землею;
Иль сколько девиц знатных чистоту теряют -- Замуж выходят честны, любимы бывают. Почто изъяснять всуе все уже готова? Мысль свою вмещу в стихах только чрез два слова:
Не в гнев глупцам греческим, мудрыми названным, Что в сем свете в мудрости нельзя быть избранным, -- Ей, все люди безумны, как бы ни рачити, Разнь та больше иль меньше в них кажется быти.
В пространнейшем лесу, где сто путей бывают, Идучи тамо, себя незапно теряют; Тот вправо, иной влево, но бегают праздно, Ибо едина за́быть объемлет всех разно.
Всяк следует в мире сем путем неизвестным, Где за́быть его водит игранием лестным; Тот искусным ся ставит и нас презирает, Кто под видом мудреца глупей всех бывает.
Хотя на сие точно пишется в сатире, Но каждый в мудрость ставит глупость свою в мире, Следуя во всем свому разуму кривому, Добродетели имя нраву дает злому;
Убо желает ли всяк верно себя зрети, Премудр тот есть, кто мудрость не чает имети; И кто всегда с другими живет добронравно, Знает сам себя, в делах все творит исправно,
Собственной погрешности не хранит в приязни И нелестно нравом злым злые дает казни, Но всякий сам за собой вину отпущает. Скупой дрожит на деньги, мешки запирает,
И там ему голод, где изобильность зрится, Дурачество разумом дивным быти мнится. Кладет всю свою славу и счастье любезно Собирать сокровище, себе неполезно.
Что больше множит, меньше то употребляет, Скупость чудная есть страсть, смертными владает. Другой столько ж кажется безумен немало, Кидает свое добро кому ни попало;
Душа в нем неспокойна, сам о себе тужит И скучает каждый день, что фортуна служит. Кто ж из них двух глупее тебе быть возмнится? По мне, знать, у обеих в главе мозг вертится,
Марки в зерновой избе лучше на то скажет, В игре своей вседневной доводом покажет, Четырнадцати либо семи ожидая, Из рога слонова жизнь иль смерть будет злая.
Несчастного предела хитростны наветы Уничтожают часто игроков приметы; В таком случае на нем дыбом власы станут, С ужасом несказанным очи к небу взглянут.
Ей, беснующемуся подобится сильно, За него же поп святых всех просит умильно. Пусть его свяжут страшно, смотреть не в потребу, Дабы сей новый титан не приступил к небу.
Но оставим свободна в такой злой боязни, Глупость сама бывает вместо лютой казни. Еще ина есть за́быть, в ней же яд приятный -- Наводя сладость, творит смысл наш весь развратный;
От любезна нектара память оставляет. Иной стал стихотворцем; почто? -- сам не знает. И хотя слог весь грубый, рифмы не даются, Чему во многих местах публично смеются,
На то мало взирает, труды свои хвалит, Виргилия в Парнасе за спиною ставит. Что б он учинил, увы! если б кто был в мочи Открыть ему на беду ослепленны очи,
Показав стихи грубы, без красы, без силы, На двух словах подняты, власно, как на вилы, Речь безрассудна, одна с другой отдаленна, Украшением гнусным к строке приплетенна, --
То б, чай, проклял свои дни и душа познала, Что приятно за́быти мысли потеряла. К тому ж иной лицемер, и не вовсе глупый, В странной своей болезни мозг столь имел тупый,
Что чаял, слышит духов в дому своем верно, Гармонию дающих сладостну безмерно. Один доктор разумный, конче то я знаю, Что вылечил искусством или по случаю,
Но когда стал требовать за то себе плату, "Мне платить,-- сказал больной, -- деньгам чинить трату! Прокляты буди тут же и наука злая, Забыть мою излеча, да лишили рая!"
Гнев его похваляю; коли сказать внуже, Из всей нашей худобы рассудок всех хуже, Ибо страшит в той час, где веселье блистает, Совесть угрызая, нам лежать воспрещает.
Он уж безмилосердно поступает с нами, Будто учитель в школе, стоит за плечами, Всегда нас журит, но мы о том мыслим мало, Так как у попа время в казанье пропало.
Ей, всуе казнодей криком тем всечасным Рассудок над чувством поставляют власным, За божество на земле вменяя, конечно; Верят, что и в небо он преселит нас вечно,
Мыслят, что той едины добро всяко учит. Хорош рассудок в книге, читать не наскучит, И я тож держу: но как кто ни размышляет, А невежда чаще всех доволен бывает.
Cookies on Poetry Cove