Солнце! Хотя существо твое столь есть чудно, Что ему в век довольно удивиться трудно -- В чем нам и свидетельство древни показали, Когда тебя за бога чрез то почитали, --
Однако мог бы я то признать несомненно, Что было б ты в дивности твоей переменно, Если б ты в себе живость и чувства имело, Чем бы могло всякое в свете познать дело.
Буде б честь от нас богу ты узнать желало -- В-первых, бы суеверий бездну тут сыскало. Мужик, который соху оставил недавно, Аза в глаза не знает и болтнуть исправно,
А прислушайся, что врет и что его вздоры! Ведь не то, как на Волге разбивают воры. Да что ж? Он ти воротит богословски речи: Какие пред иконы должно ставить свечи,
Что теперь в церквах вошло старине противно; Как брадобритье терпит бог, то ему дивно. На что, бает, библию отдают в печати, Котору христианам больно грешно знати?
Вон иной, зачитавшись, да ереси сеет; Говорит: "Не грешен тот, кто бороду бреет". Парики -- уж всяк знает, что дьявольско дело, А он, что то не грешно, одно спорит смело;
Платье немецко носит, да притом манжеты; Кто их назовет добром? все -- адски приметы; А так сказуют, что то не противно богу. Ох! как страшно и слышать таку хулу многу!
Все ж то се нет ничего; вон услышишь новый От него тверд документ, давно уж готовый. "Как, -- говорит, --библию не грешно читати, Что она вся держится на жидовской стати?
Вон де за то одного и сожгли недавно, Что, зачитавшись там, стал Христа хулить явно. Ой нет, надо библии отбегать как можно, Ибо, зачитавшись в ней, пропадешь безбожно.
Есть и без нея что честь, лишь была б охота, Вот, полно, мне мешает домашня забота, А то б я купил книгу, котору, не знаю Какой, пустынник писал, да Семик быть, чаю.
Так то-то уже книга, что аж уши вянут, Как было грамотники у нас читать станут! Там писано, как земля четырьмя китами Стоит, которы ее подперли спинами;
Сколько Солнце всякий день миллионов ходит, И где оно в палаты в отдышку заходит; Как в нынешнее время не будут являться Святцы и богатыри; что люди мерзятся
Брадобритием и всем бусурманским нравом, Не ходят в старом отцов предании правом. Все там есть о старине. С мала до велика Сказать мне все подробну не станет языка".
Все ж то се еще сошник плесть безмозгло смеет; Все врет, хоть слова складно молвить не сумеет. Кто ж опишет которы по грамоте бродят? Те-то суеверие все в народе родят;
От сих безмозглых голов родятся расколы; Всякий простонародный в них корень крамолы; Что же пьянство, то у них в самом живом цвете. Тая-то вещь им мнится всех шятейша в свете.
Ну-тко скажи такому, что всяк день воскресный Не в пьянстве должно справлять во всей поднебесной, Но лучше б в учениях церковных медлети, Неж на кабаках пьяным бесчинно шумети, --
То уж он ти понесет представлять резоны, Что с ума тя собьет, хоть ты как будь ученый. Выймет тебе с сундука тетради цвелые, Предложит истории все сполна святые,
Не минет и своего отца Аввакума -- Так его запальчивость тут возьмет угрюма. И тотчас, те предложив, начнет уличати: "Грешно-де весь день будет богу докучати;
Смотри, что истории в себе заключают: Ведь и в небе обедни в часы отпевают, Не весь день по-вашему в молитве трудятся; Отпев час урочный там, с богом веселятся".
Сей муж в философии живет ненарушно: Признают то пьяницы все единодушно; Сей и Аристотелю не больно уступит, Паче когда к мудрости вина кружку купит.
Да что ж сим дивиться? Вон на пастырей взглянем, Так тут-то уже разве, дивяся, устанем; Хочет ли кто божьих слов в церкви поучиться От пастыря, то я в том готов поручиться,
Что, ходя в церковь, не раз по́том обольется, А чуть ли о том от них и слова добьется. Если ж бы он подошел к попу на кружало, То уж там одних ушей будет ему мало,
Не переслушаешь речь его медоточну: Опишет он там кругом церковь всю восточну. Да как? Не учением ведь здравым и умным, Но суеверным мозгом своим, с вина шумным,
Плетет тут без рассмотру и без стыда враки; В-первых, как он искусен все совершать браки, Сколько раз коло стола обводити знает И какой стих за всяким ходом припевает.
То, все это рассказав, станет поучати, Как с честью его руку должно целовати. "Не знаю, -- говорит, -- как те люди спасутся, Что давать нам на церковь и с деньгами жмутся.
Ведь вот не с добра моя в заплатах-де ряса; Вон дома на завтра нет купить на что мяса; Все-де черт склонил людей и с немцами знаться. О, проклятые! Зачем нас дарить скупятся?
Как такие исцелят души своей раны, Что не трепещут смело знаться с бусурманы? Каки б они ни были, да только не русски; Надобно б их отбегать: уж в них путь не узкий,
Но широкие врата к пагубе доводят, Они ж, несмотря на то, смело туда входят! А нам-де уже затем пересеклась дача, И с просфирами, увы! бедств, достойных плача!"
Но ежели те речи поверстать бы в дело, То б казанье написал с залишком всецело. Как же, на таких смотря, уж простолюдины К заблуждению себе не возьмут причины?
Все ж то это мелкоту я здесь предлагаю, Которую по силе могу знать и знаю; Высших же рассуждений чрезмерну примету О боге суеверий списать сил столько нету.
Такие-то виды суть нашей к богу чести, Не поминая чудес притворных и лести. Не думай же, что все тут; нет тысячной части: Списать то все как надо -- в обмороке пасти.
Довольно и сих тебе я собрал к примеру. Еще мало посмотрим нашу к властям веру. Смотри: купец украшен в пояс бородою, В святом и платье ходит, только не с клюкою,
Во всем правдив, набожен: прийдет до иконы -- Пол весь заставит дрожать, как кладет поклоны! И чаял бы ты, что он весь в правости важен; Погляди ж завтра аж где? -- Уж в тюрьме посажен.
Спросишь: "За что тут муж сидит святой и старый?" -- Воровством без пошлины провозил товары. Этакой святец! Вот что делает, безгрешный! К богу лицемер, к власти вор и хищник спешный!
Да что ж над сим дивиться, сей обычной моды? Вон дивись, как учений заводят заводы: Строят безмерным коштом тут палаты славны, Славят, что учения будут тамо главны;
Тщатся хотя именем умножить к ним чести (Коли не делом); пишут печатные вести: "Вот завтра учения высоки зачнутся, Вот уж и учители заморски сберутся:
Пусть как можно скоро всяк о себе радеет, Кто оных обучаться охоту имеет". Иной бедный, кто сердцем учиться желает, Всеми силами к тому скоро поспешает,
А пришел -- комплиментов увидит немало, Высоких же наук там стени не бывало. А деньги хоть точатся тут бесперерывно, Так комплиментов много с них -- то и не дивно.
Где если то мне о сем все сполна писати, То книгу превелику надобно сшивати. Полно, и так можно знать, как то сего много; Добра мало, а полно во всем свете злого.
Смотри, и летописцы ведь толсты недаром, Все почти нагружены этим же товаром. Что ж уж сказать о нашем житье межусобном? Как мы живем друг к другу в всяком деле злобном?
Тут глаза потемнеют, голова вкруг ходит, Рука с пером от жалю как курица бродит. Грозят нам права земски, но бог правосудный -- Чтоб богатый не был прав, а обижен скудный,
Не судило б нас сребро, но правда святая, Виновным казнь, а правым милость подавая. Мы ж то помним и знаем, как сребра не видим, И клянемся богу, что бедных не обидим,
Но в правости все будем о душах радети, А на лица и сребро не станем смотрети. Когда ж несут подарки, где злато блистает, То вся та мысль за сто верст от нас отбегает.
Где божий и земский страх? Даром наши души, Как звонят серебряным колокольцем в уши; Подьячий ходит сух, худ, лишь кожа да кости, Ведь не с труда ссох -- с коварств да завистной злости,
Что ему не удастся драть так, как другому; Нет чем жену потешить, как придет до дому; Лучше б он изволил тут смерть перетерпети, Нежель над чиим делом без взятки сидети.
Вон иному, хоть деньги он с казны считает, А не взять ему гривны -- душа смертно тает. Так-то мы милостивы, к бедным правосуды: Выше душ ставим деньги, не плоше Иуды.
Что ж когда еще глубже мы в свет сей заглянем? Везде без удовольства удивляться станем. Философ деревенский оброс сединами, Сладкими рассуждает о свете речами.
"Как, -- говорит он, -- теперь черт показал моду Грех велик творить, то есть табак пить народу, От которого весь ум человечь темнеет И мозг в голове весьма из дня на день тлеет;
Уж мы-де таких много образцов видали, Что многие из того люди пропадали". То он же обличает в людях моду грубу, А себе четвериком сам валит за губу.
Так-то людей осуждать мы тотчас готовы, Людей видим больных, а сами не здоровы: Так вот иной хвастает, что славы не любит, А сам за самое то с света людей губит;
Говорит: лицемерство ему неприятно, А самим делом держать то внушает внятно. Теперь в свете сем буде кто пожить желает, Пускай правды далеко во всем отбегает.
Инако бо нельзя двум господам служити, Нельзя богу и свету вместе угодити. Так-то сей свет состоит, так всем злым причастный, Всех бедств, мерзостей полон, во всем суестрастный.
Еще ж то тут у нас нет миллионной доли, Ибо тое все списать нет силы и воли. Что ж, Солнце? Погрешил ли я, так рассуждая, Что если б ощущало ты в свете вся злая,
По-человечески бы могло премениться. И, право, не престану я о сем дивиться, Как так ти дана воля сиять терпеливно На нас бедных, столь богу живущих противно.
Больше с удивления не могу писати, И хоть не в пору, да уж принужден кончати.
Cookies on Poetry Cove