Музо! не пора ли стиль отменить твой грубый И сатир уж не писать? Многим те нелюбы, И ворчит уж не один, что, где нет мне дела, Там вступаюсь и кажу себя чресчур смела.
Много видел я таких, которы противно Никому не писали, угождая льстивно, Да и так мало счастья возмогли достати; А мне чего по твоей милости уж ждати?
Всякое злонравие, тебе неприятно, Смело хулишь, а к тому и говоришь внятно; Досаждать злым вся жадна -- то твое веселье, А я вижу, что в чужом пиру мне похмелье.
Вон Клеоб уже протест на меня готовит, Что нечистый в тебе дух бороду злословит; Иной не хочет писать указ об отказе, Что о взятках говоришь, обычных в приказе;
И Лентул с товарищи, сказывают, дышет Гневом и, стряпчих собрав, челобитну пишет, Хочет-де скоро меня уж на суд позвати, Что, хуля Клитесов нрав, тщуся умаляти
Пьяниц добрых и с ними кружальны доходы. А Брутус, тверды всегда любящий доводы, Библию, говорит, всю острожской печати С доски до доски прошед, готов показати,
Что противно закону и безбожных дело Мантию полосатой ризою звать смело. Одним словом, сатира, что чистосердечно Писана, досаждает многим, всеконечно,
Ибо всяк в сем зеркале, как станет смотрети, Мнит, зная себя, лицо свое ясно зрети. Музо, свет мой, стиль твой мне, творцу, ядовитый, Кто бить всех нахалится, часто живет битый;
И стихи, что чтецов всех на смех побуждают, Часто слез издателю причина бывают. Знаю, что правду пишу и имен не значу, Смеюсь в стихах, а в сердце о злонравных плачу;
Да правда редко люба и часто некстати -- Кто же от тебя когда хотел правду знати? Вдругорь скажу: не нравна, -- угодить не можно, Всегда правду говоря, а хвалити ложно
Приличне живущему между человеки, Нежли правдиво хулить, -- таковы днесь веки. Чего ж плакать, что люди хромают душою? Коли правдой все идти -- таскаться с сумою.
Так мода: иль закажи, чтоб шляп не носили Маленьких, или люди пусть живут как жили. Лучше нас пастыри душ, которых и правы И должность есть народа исправляти нравы,
Да молчат: на что в ссору вступать со всем светом? Зимой дров никто не даст, негде гулять летом. Буде мыслишь, что Персий, Ювенал, Гораций Римлянов всех осмеял, славных из всех наций,
И ничто претерпели, не страх тем, но слава Следовала от сатир, и что того ж права Причастник был Боало, всей Франции чудо, -- Позволь учтиво сказать, что ты мыслишь худо.
Где римлянов тех и где француза сатиры? Их дозрелые стихи не как твои, сыры, -- В них шутки вместе с умом цветут превосходным И слова гладко текут, как река природным
Током, и что в речах кто себе зрит досадно -- Не в досаду себе мнит, что сказано складно. А в твоих что такого? без всякой украсы Болкнешь, что не делают чернца одни рясы.
Так ли теперь говорят, так ли живут в людях? Мед держи на языке, а желчь всю прячь в грудях; И, недруг сущи смертный, тщись другом казаться, Если хочешь нечто быть и умным назваться.
Зачнем, музо, в похвалах перья притупляти, Ну-тка станем Туллию приветство писати. Туллий, знаешь ты, лукав, что если рассудно Истолковать, то в нем ум похвалить не трудно.
Оставя убо, что есть, сделаем такого, Каков бы он должен быть; мода та не нова, Всяк так пишет, кто хвалить у нас теперь хочет: Тому, кому вьявь поет, сам в сердце хохочет.
Если Туллий не нравен, выбери другого. Вот хорош Сильвандр; он тих, не добьешься слова От него чрез целый день, и хотя ты знаешь, Что он с глупости молчит, если пожелаешь,
Можешь сильно доказать, что муж он не простый, Но с рассудства обуздал язык свой преострый. Хорош, право, и Квинтий; в десть книгу составить Можешь, коль дела его захочешь прославить.
Видишь, как он приятен, всякого ласкает, Учтиво все говорит, честно всех примает И силится всякому быти благодетель, Как сулит, -- не однажды слов тех бог свидетель.
Полно того; а с чего таков он бывает, Писать незачем: благо, что мало кто знает. Не пиши того, что он затем столь умилен И добр ко всем, что вредить никому не силен.
Да много таких, о ком списать стопу целу Можно; легко их узнать, хоть нет в спине мелу. Поверь мне, убытку нет хвалить, хотя ложно, Коль мзды в том не получишь -- пострадать не можно.
Буде ж тебе род стихов таковых несроден, Запой, как Тирсис-пастух Люцинде негоден; Как, когда овец своих на водные токи Приводя, плачет: раны от любви глубоки;
Как, блудящи с горести в лесу край до края, Часто петь нудит эхо, Люцинду взывая. Коли ж петь скучишь, можно причину сыскати Печальное что писать; и что больше кстати
Нам здесь, смертным, как печаль? Тужить не напрасно Можем, приближаяся к смерти повсечасно. Есть о чем писать -- была б лишь к тому охота; Было б кому работать -- без конца работа.
А лучше век не писать, чем писать сатиру, Яже ненавистна мя, творца, чинит миру! Но всуе тебя к сему, музо, побуждаю: Рифмы не могу прибрать, как хвалить желаю;
Сколько ногти ни грызу и тру лоб вспотелый, С трудом стишка два сплету, да и те неспелы, Тверды, ушам досадны и на те походят, Которы по азбуке святых житье водят.
А как что вредно в нравах усмотрю -- прилежно Стихи под пером текут, и выразить нежно Так мне легко, как тому, кто был в краи чужды, Узнать доброе вино и кое пить с нужды.
Не могу никак хвалить, что хулы достойно, -- Всякому имя даю, какое пристойно; Не то в устах, что в сердце, иметь я не знаю: Свинью свиньей, а льва львом просто называю.
Нескладно же, мне мнится, в доме стадо гнати, И рог громкий посреди Москвы надувати, И, сидя в теплой избе, бранить ветры злые, В стенах нудить эхо петь песни полевые.
И не смешон ли б я был, коль, любви не зная, Хотел бы по Ирисе казаться здыхая, А Ирис вымышленна -- не видывал сроду; Однак по ней то гореть, то топиться в воду,
И всечасно сказывать, что вот умираю, Хоть сплю, ем сильно и в день ведро выпиваю. Печальное же писать нет воли, ни силы. Хоть я знаю, что умру, да дни, ей! мне милы,
И глупо, мне кажется, что гроб близк, тужити, Коли в нем хоть сегодне, хоть завтре, а быти! Одним словом, в сатирах хочу состарети, А не писать мне нельзя: не могу стерпети,
Когда вижу, что мельник, с волосов недавно Стрёсший муку, нажив уж имя в людях славно, Спесивится и, гневом полн, жмурит глазами, Что в палате делают мухи пыль крылами.
Коль глупец, что губы чуть помазал в латину, Хвастает наукою и ищет причину Безвременно всем скучать долгими речами, Ест и пьет аргументом, говорит стихами;
Коли напудрен гребец и в парче сын дьячий, Мудрец спит на войлоке, на пуху -- подьячий, И чтят того, кто может денег больше дати, -- Трудно уж воистину сатир не писати.
И для того, хотя смерть рысцой или скоком Доедет меня скоро, или уж в глубоком Узрю возрасте свои седины в покою, В чужестранстве ль буду жить или над Москвою,
Хоть муза моя всем сплошь имать досаждати, Богат, нищ, весел, скорбен -- буду стихи ткати; И понеже ни хвалить, ни молчать не знаю, Одно благонравие везде почитаю, --
Проче в сатиру писать в веки не престану, Разве в жидах не станет денег и обману, Разве пьяных в масленой неделе не будет. И целовальник в вино воду лить забудет.
Cookies on Poetry Cove