Музо! не пора ли слог отменить твой грубый И сатир уж не писать? Многим те не любы, И ворчит уж не один, что, где нет мне дела, Там мешаюсь и кажу себя чресчур смела.
Много видел я таких, которы противно Не писали никому, угождая льстивно, Да мало счастья и так возмогли достати; А мне чего по твоей милости уж ждати?
Всякое злонравие, тебе неприятно, Смело хулишь, да к тому ж и говоришь внятно; Досаждать злым вся жадна -- то твое веселье, А я вижу, что в чужом пиру мне похмелье.
Вон Кондрат с товарищи, сказывают, дышит Гневом и, стряпчих собрав, челобитну пишет, Имея скоро меня уж на суд позвати, Что, хуля Клитесов нрав, тщуся умаляти
Пьяниц добрых и с ними кружальны доходы. А Никон, тверды одни любящий доводы, Библию, говорят, всю острожской печати С доски до доски прошел и, не три тетрати
Наполнив, мудрые в них доводы готовит, Что нечистый в тебе дух бороду злословит, Что законоломное и неверных дело -- Полосатой мантию ризою звать смело.
Иной не хочет писать указ об отказе, Что о взятках говоришь, обычных в приказе. Одним словом, сатира, что чистосердечно Писана, колет глаза многим всеконечно --
Ибо всяк в сем зеркале, как станет смотрети, Мнит, зная себя, лицо свое ясно зрети. Музо, свет мой! слог твой мне, творцу, ядовитый; Кто всех бить нахалится, часто живет битый,
И стихи, что чтецам смех на губы сажают, Часто слез издателю причина бывают. Знаю, что правду пишу и имен не значу, Смеюсь в стихах, а в сердце о злонравных плачу;
Да правда редко люба и часто некстати -- Кто же от тебя когда хотел правду знати? Вдругорь скажу: не нравна -- угодить не можно, Всегда правду говоря, а хвалить хоть ложно,
Хоть излишно, поверь мне, более пристойно Тому, кто, живя с людьми, ищет жить покойно. Чего ж плакать, что народ хромает душою? Если б правдой все идти -- таскаться с сумою.
Таков обычай! уйми, чтоб шляп не носили Маленьких, или живут пусть люди как жили. Лучше нас пастыри душ, которых и правы И должность есть исправлять народные нравы,
Да молчат: на что вступать с воем светом к ссору? Зимой дров никто не даст, ни льду в летню пору. Буде ты указывать смеешь Ювенала, Персия, Горация, мысля, что как встала
Им от сатир не беда, но многая слава; Что как того ж Боало причастник был права, Так уж и мне, что следы их топчу, довлеет То ж счастье, -- позволь сказать, что ум твой шалеет.
Истая Зевсова дочь перо их водила -- Тебя чуть ли не с другим кем Память роди́ла. В них шутки вместе с умом цветут превосходным, И слова гладко текут, как река природным
Током, и что в речах кто зрит себе досадно, Не в досаду себе мнит, что сказано складно. А в тебе что такого? без всякой украсы Болтнешь, что не делают чернца одни рясы.
Так ли теперь говорят, так ли живут в людях? Мед держи на языке, а желчь всю прячь в грудях; И, вpar смертный будучи, тщися другом казаться, Если хочешь нечто быть и умным назваться.
Зачнем, музо, в похвалах перья притупляти, Ну-тка станем Туллию приветство писати. Туллий, знаешь ты, лукав, что́ если рассудно Истолковать, то в нем ум выхвалить нетрудно.
Оставя убо, что есть, сделаем такого, Каков бы он должен быть; тропа та не нова: Всяк так пишет, кто хвалить у нас кого хочет, -- Тому, кого въявь поет, сам в сердце хохочет.
Туллий не нравен тебе -- выбери другого. Вот хорош Силван; он тих, не добьешься слова У него чрез целый день, и хотя ты знаешь, Что он глупости молчит, если пожелаешь --
Можешь сильно доказать, что муж он не про́стый, Но с рассудства обуздал язык свой преострый. И Квинтий, право, хорош; в десть книгу составить Можешь, коль дела его захочешь прославить.
Видишь, как приятен он, честно всех примает, Учтиво век говорит, всякого ласкает, И всякому силится быть он благодетель, Не однажды, как сулит, слов тех бог свидетель.
Полно того; а с чего таков он бывает, Писать незачем: добро, что мало кто знает. Не пиши того, что он затем столь умилен И добр ко всем, что вредить никому не силен.
Да много таких, об ком списать стопу целу Можно; легко их узнать, хоть нет в спине мелу. Буде ж несроден тебе род тех стихов гадких, Запой в Амариллиных объятиях сладких
Счастливого Титира иль Ирис, бесщадну К бедну Филену. Свою Титир жизнь прохладну Филен носит на лице жалкую умильность; Ведет ли стадо поить, иль пасти на поли --
Смутен станет, и текут с глаз слезы доволи; Ирис, мимо идучи, ход свой ускоряет, Смеясь, и, горда, его рану огорчает. Вскинь глаза на прошлу жизнь мою и подробно
Исследуй: счастье ко мне ласково и злобно Бывало, больше в своей злобе постоянно. Почерпнув довольну тут печаль, нечаянно Новым уж родом стихов наполним тетрати,
Прилично чтецам своим; и что больше кстати Нам здесь, смертным, как печаль? Тужить не напрасно Можем, приближаяся к смерти повсечасно. Есть о чем писать, -- была б лишь к тому охота,
Было б кому работа́ть -- без конца работа! А лучше век не писать, чем писать сатиру, Что приводит в ненависть меня всему миру! Но вижу, музо, ворчишь, жмешься и краснеешь,
Являя, что ты хвалить достойных не смеешь, А в ложных хвалах нурить ты не хочешь время. Достойных, право, хвалить -- не наших плеч бремя, К тому ж человечья жизнь редко однолична:
Пока пишется кому похвала прилична, Добродетель его вся вдруг уж улетает, И смраден в пятнах глазам нашим представляет Себя, кто мало пред тем бел, как снег, казался.
Куды тогда труд стихов моих уж девался? Пойду ль уже чучело искать я другое, Кому б тые прилепить? иль, хотя иное В нем вижу сердце, ему ж оставя, образу
Себе в людях навлеку, кои больше глазу Верить станут своему, нежли моей бредни, Не меряя доброту по толпе в передни. Изодрав те, скажет кто, сочини другие,
Третие, десятые; как бы нам такие Плыли с пера без труда стихи и без поту; Пусть он сам отведает ту легку работу! А я знаю, что когда хвалы принимаюсь
Писать, когда, музо, твой нрав сломить стараюсь, Сколько ногти ни грызу и тру лоб вспотелый, С трудом стишка два сплету, да и те неспелы, Жестки, досадны ушам и на те походят,
Что по целой азбуке святых житье водят. Дух твой ленив, и в зубах вязнет твое слово, Не забавно, не красно, не сильно, не ново; А как в нравах вредно что усмотрю, умняе
Сама ставши, -- под пером стих течет скоряе. Чувствую сам, что тогда в своей воде плавлю И что чтецов я своих зевать не заставлю: Проворен, весел спешу, как вождь на победу,
Или как поп с похорон к жирному обеду. Любовны песни писать, я чаю, тех дело, Коих столько ум неспел, сколько слабо тело. Красны губки свежие, что на крайках сносят
Душу навстречу моей, губ же себе просят; Молочны груди ладонь мою потягают, И жарки взгляды моих глаз взгляд поджидают. Довольно моих поют песней и девицы
Чистые, и отроки, коих от денницы До другой невидимо колет любви жало. Шуток тех минулося время, и пристало Уж мне горько каяться, что дни золотые
Так непрочно стратил я, пиша песни тые. Кои в весне возраста жаркой любви служат, Как невольники в цепях, -- пусть о себе тужат, Вина сущи своему беспокойству сами;
Я отвык себя ковать своими руками. Мне уж слепое дитя должен беспрестанно Поводы веселия подавать, и странно Ему, чаю, все то, что к печали склоняет.
Если веселить меня собою не знает, Тотчас с ним расстануся; с ним уж водить дружбу В лишны я часы готов, но не сулю службу. К чему ж и инде искать печали причину?
Не довольно ли она валится на спину, Хоть бы ея не искать? Если в мои лета Минувши скрыться не мог я вражья навета, Если счастье было мне мало постоянно-
Я ль один тому пример? Весь свет непрестанно Терпит отмены, и то чудно лишь бы было, Если б мое в тех валах судно равно плыло. Теперь счастливо плыву -- то мне одно полно,
Забываю прошлое, и как мне не вольно Будущее учредить время, так и мало О том суечусь, готов принять что ни пало Из руки всевышнего царя в мою долю.
О дней числе моих жду, тих, его же волю; Честна жизнь нетрепетна и весела идет К неизбежному концу, ведая, что внидет Теми дверьми в новые веки непрестанны,
Где тишина и покой царствует желанный. Одним словом, сатиру лишь писать нам сродно: В другом неудачливы; с нравом же несходно Моим, не писав, прожить в лености с тобою.
Ин, каков бы ни был рок, смелою рукою Злой нрав станем мы пятнать везде неостудно. И правда, уж от того и уняться трудно, Когда тот, что губы чуть помазал в латину,
Хвастает наукою и ищет причину Безвременно всем скучать долгими речами, Мня, что мудрость говорит к нам его устами; Когда хлебник в золоте и цугом катится;
Раздутый уж матери подьячий стыдится, И бояр лише в родню принять ему нравно; Когда мельник, что с волос стрёс муку недавно, Кручинится и ворчит, и жмурит глазами,
Что в палате подняли мухи пыль крылами. Таким одним сатира наша быть противна Может; да их нечего щадить, и не дивна Мне любовь их, как и гнев их мне страшен мало.
Просить у них не хочу, с ними не пристало Мне вестись, чтоб не счернеть, касаяся сажи; Вредить не могут мне те, пока в сильной стражи Нахожуся матери отечества правой.
А коим бог чистый дух дал и дал ум здравой, Беззлобны -- беззлобные наши стихи взлюбят И охотно станут честь, надеясь, что сгубят, Может быть, иль уменьшат злые людей нравы.
Сколько тем придается им пользы и славы!
Cookies on Poetry Cove