Мудрый первосвященник, ему же Минерва Откры вся сокровенна и все, что исперва В твари бысть и днесь яже мир весь исполняют, Показа, изъяснив ти, отчего бывают:
Феофан, ему же все известно, что знати Может человек и ум человечь поняти! Скажи мне (ты бо можешь!): всем всякого рода Людям давши тело то ж и в нем дух, природа
Как страстьми столь различны сердца их исполни, Их же власть преодолеть никако же вольны? Заря еще не стала, солнце почивает, Еще ночь темнотою небо покрывает,
Все всюду покоятся, и спит вся тварь смело, А Тиций ворочает по постели тело, Стрясает с глаз сон спешно, дабы день в постели Не застал. Исходит вон -- петухи не пели;
Чаял бы, что пищи той к утру не имеет, Так чтоб час не пропустить, жаден, торопеет; Да не то! уж сундуки под вагой вздыхают, В мешках уж заржавенны деньги молью тают.
Что же? Жадность несчетно множить беспрестанно Богатство мучит его ночью, в вечер, рано; Так всю жизнь свою нурит, не зная покою, Все сбирая, будто в гроб все возмет с собою.
Сегодня услышал, что караван с Китая Прибыл, в нем фарфорная посуда драгая Множеством привезена и за мал у цену Продают, которую, если везти в Вену,
Велик барыш принесет; бежит убо спешно, Чтоб кто прежде не скупил, тужит неутешно, Торгует больше просьбой, неж денег считает. Купил -- тотчас на воз склал, в путь ся направляет;
Не смотрит злость воздуха в осеннюю пору, Презирает вал морских то бездну, то гору. Дряхл, уже бо семьдесят и полпята лета Изжил, вага лишняя бывши сего света,
Трясется весь, однако ж на корабль садится, Не себя как уберечь, но товар, крушится. Дождь ли, гром, ветр или зной -- бдит сам беспрестанно, Чтобы кто что не унес ночью нечаянно.
Что глупее Тиция? Когда будет полно? Надобно ль коли сказать -- уж теперь довольно? Никак! Да на что ж ему столь сильно богатство, Коли спит на войлоке, все его убранство --
Один кафтан, в котором уж ворса избита Нить голу оставила, и та уж пробита; А кушанье подано коли на двух блюдах, Кричит: "Куды мотовство завелося в людях!"
Уж слышу ответ его, гремят, как из тучи, Глупы речи: "Приятно брать из большой кучи". Но будет время, что те, в мешочках зашиты, Деньги выйдут наружу: иль в корчме пропиты,
Иль в карты проиграны, иль в платье богатом Изношены, в каретах изъезжены с златом. Уж он над гробом весь свис, а внук ожидает: Хоть сколько ни запирать, сей свободить знает,
И богатство, что теперь того бедно мучит, Потом у сего в руках нам уже наскучит. Таков Тиций, а сосед его уж противно Расточает вся: все грош, все ему не дивно;
Уже сей не печется, как множить мамону, Лишнего не любит он в мешке денег звону, Не ищет тот прибыли с дорогой посуды. Одна мысль, чтоб убор был весь красен повсюды,
От главы до пят все в нем богато сияет. Столь пространен экипаж в золоте блистает, Дом недурно убранный, питье дорогое, Думал бы, что Крезус он? Нет, все то чужое!
Не столько он получит себе в год доходу, Сколько в картах денег в час бросит, как бы в воду; А что в доме, что на нем, та вся долгом пахнут, И когда он жиреет, то деревни чахнут.
В обоих нет посредства: один через меру Сребролюбив, скуп; другой тороват не в меру. Дамон не скуп и не тщив, в роскоши умерен, Сказать ничего нельзя: на секрет неверен.
Как когда ново вино, вложенное в судно, Кипит, шипит, пенится, держать его трудно: Дует доски, обручи рвет и, мер не зная, Выбьет втулку, свирепо устьми вытекая, --
Так в нем тайное слово усидеть не знает: Дует брюхо, ум вредит, выдти вон желает; Коли час затворено лежит в сердце слово, Мнит, что бедство предлежит в том ему готово.
Сват его не меньше зло иное имеет: Охотник к ведомостям был млад, в том седеет. С утра самого вставши, свесит уши всюды, Слышать, в домех говорят, что в улицах люди.
Легче ему не давать брюху три дни дани, Нежли не знать, что привез курьер со Гиляни; Куды всяк из офицер посланы в посылку; Господин сей или той за что сослан в ссылку.
Придет ли к тебе -- тотчас, будто нужно дело Сказать имеет, возьмет за руку тя смело. "Не слыхал ли, --говорит, -- что пишут с Парижу? Войско в Италью идет; война будет, вижу.
Ишпанец передался, и союз их силен; Теперь-то в Италии, чаю, всяк умилен. В сенате закрепили указ к воеводам, Чтоб доимочный список прислать прошлым годам;
В гвардии вчера была чинам перемена; Цена уже поднялась и дровам и сена; Синод умножен будет по Петра уставу, Да лучше распространит церковную славу;
Генерал из Персии будет сюды вскоре. Уж, я чаю, он в судне, уж пустился в море". Все ему нужно есть знать, будто все прилично. Редко двум ту ж ведомость скажет однолично.
Окончав речь, не ссидит двух минут на стуле -- Как у пьяницы полны скляницы в шкатуле, Как у спасской обедни дьяк к взяткам удобный, Когда хулят в казаньи суд чрез деньги злобный, --
"Прости, -- говорит, -- друже! но прошу покорно, Не всем сия сказывай". Таже, дверь проворно Отворив, исходит вон, к иному отходит, Оттоль опять к другому -- весь день вести плодит.
Кто ж Фабия описать может вид и нравы? Те, сколь извне суть красны, столь внутри неправы. Бледн лицом, нерасчесан, в лоскутах одежды, Как сын млад, когда отца видит без надежды
На смертном суща одре, сердцем унывает, И сколь тяжка его скорбь -- вид лица являет. Так сей тих, смирен, молчлив, как в палату войдет -- Всем низко поклонится, к всякому подойдет,
Таже, в угол скрывшися, очи в землю втупит; Чуть слыхать, как говорит; чуть -- как ходит, ступит. Спросишь ли что у него -- покорно чрезмеру, Не отвещав на вопрос, похваляет веру;
Как священные отцы в пустынях трудились, Как молилися долго, как много постились, Как красив тот весь устав, что в церковну славу Уставил обычаи, дал пользу тем здраву
Душам, великолепные учинил храмы. К чему слово, можете догадаться сами: О доходах говорить церковных склоняет; Кто дал, чем он жиреет, того похваляет,
Другое всяко не столь угодно есть богу Действо; тем только может достать всяк мзду многу. Когда где зван за столом -- и мясо противно, И пить много не может; да то и не дивно:
Дома съел целый каплун, да на жир и сало Бутылки венгерского с нуждой запить стало. Кто не знает внутрний строй притворного мужа -- Солнцем его назовет; а он -- гнусна лужа.
Тих видом, а сердцем -- тигр; в людях богомолен, Лакомством как мех надут и гордостью болен. Когда же прельстить тщится бедны человеки, Мнит прельщать и всевидцы бога вышня веки;
Да, чаю, не удастся: изрядно той знает, В каком теле какой дух и мысль обитает! Не дай бог, чтоб когда в пир к другу позван будешь, Возле Грунния ты сел -- уж кушать забудешь.
Если ты ему знаком, то сперва поздравит, От жены, детей своих поклон ти отправит; Потом спросит о тебе: все ль благополучно Живешь? чем забавишься? дома ли не скучно?
Также подробну начнет сказывать, как новый Пруд в деревне копать стал, или, уж готовый Того вынув с кармана чертеж, ти предложит, Иль на ту стать ножики и вилки разложит.
Сочтет тебе что пашни, что берет оброку, К какому всяк у него спеет овощ сроку, Сколько давно владеет он деревню тую, Крепость имеет или грамоту какую;
Как дом застроил в Москве, как завод заводит, Как одна в год у него двух овец приплодит, Как в полпуда качаны капустные весом (Правду любит говорить немного с примесом).
Не оставит ничего, если что сам знает, Чтоб тебе не рассказать; тогда же он чает, Что ты нем и говорить никак не умеешь; Говорить тебе не даст, хоть даст -- не успеешь.
Если же ты незнаком, начнет вопрошати (Молчать бо нельзя): как тя и отца назвати? Какого роду? кто ты -- русак или странный? Сам ли выехал сюды иль приехал званный?
В каком чину? женат ли? есть ли у тя дети? Почему в год доходу можешь ты имети? Сколько лет? Да не все тут, не конец то делу: Нужно о себе сказать. Тут-то уж без мелу,
Без верви, без аршина начнет кроить враки; Правды где-где увидишь крошечные знаки. Не тужи, уж будешь знать: какого он роду, Кто таков, с какого взят в службу дня и году,
Под сколько осадами, в скольких войнах смело Присутствовал, пробито где пульками тело; Сочтет целый календарь имен воеводам, Вспомнит, кто был в их роде приставлен к заходам;
Не забудет рассказать, сколько терпел нужды В войнах, в делах, отлучен всегда в краи чужды, Как нигде взад не бегал, везде был передний, Напоследок -- как достал уж чин свой последний.
Да где все то мне списать, что он в стол наскажет? Не столько зерн в снопах, что мужик в день навяжет, Не столько божбы купец учинит в продаже Товаров чрез целый год и не столько в краже
Раз пойман целовальник, судье давши плату, Очистит себя и всю казенну утрату, Не столько раз мы грехи осудим соседа, Сколько выйдет с его уст речей в пол-обеда.
О, если бы те слова возмогли приняти Хоть малейшу на ся плоть, где бы их девати? В цехауз бы не вместил число так несчетно, Хотя здание сие пространством приметно.
Катон если зол, если добры имать нравы, Все то чинит, чтоб достать в жизнь и по смерть славы; Если богу молится, если обижает, Если приятен или зол ко всем бывает,
Если храм строить ищет или разорити Ближнего создание -- славен хочет быти. Книгу ль издаст -- не затем, чтоб в пользу народу, Но чтоб имя известно было его роду,
Большими литерами в заглавьи сияет: Кто творец -- нельзя не знать тому, кто читает. Казанье ли говорит -- не раны желает Исцелить душевные, но похвал жадает;
Для похвал -- не для себя и дни ищет здравы; Одним словом, не давай есть -- дай ему славы. Нарцизу все не нравно, все ему противно; Продерзок ли кто -- ничто; мирен ли -- не дивно;
Одолел ли кто враги сильны и отважны -- Невелико, говорит, дела те неважны; Исправил ли кто закон, судит ли кто право, Благонравен ли, или рассуждает здраво,
Учен ли кто, пользу ли сделал кто народу, Дал ли власть кто над огнем иль укрощать воду -- Все то плюнуть! Перед ним и весь человеков Род -- ничто. Один только он изо всех веков
Есть, его же почитать всем прилично всюды. По его словам, скоты суть прочие люди; Он пригож, он добр, учен, он старого рода; От прочих отняв, ему все дала природа.
Все поступки -- образцы, закон -- всяко слово; К войне ли, к миру его есть сердце готово -- В обоих бо он один может показати, Как ввесть обильство в народ и врагов смиряти.
Собою весь наполнен, о себе и мыслит; Чает, что всех прочих бог и в твари не числит. И все, что есть смысленно, глаз, ухо имеет Для того, чтоб дивиться ему, и что деет
И говорит он -- слушать, а то бы и дела Не было им; лишние б были части тела. Хоть повсюду глупостью людей в свете полно, Нарцизами больш всего набит он довольно.
Клитес жалок и смешон; словом, подпить любит; И когда прочим немил -- нищ и себя губит; Где пир, где гуляние -- без него уж пусто; Не пьет вино слабое -- грызет пиво густо.
Глаза красны, весь распух, в лоскутах кафтана Честь можно, что на ком он -- ярыжного сана. Когда приймется за что -- дрожат руки, ноги, Как под брюхатым дьяком однокольны дроги;
До тех пор с похмелья он, пока с сна проснется; Редко в вечер ложится, пока не напьется; Весь день философствует, показуя ясно, Что есть пусто в твари; кто спорит -- врет напрасно.
О, если бы сей муж был в египетском роде, Где всяк себе изберет бога по природе, Где иной собак, иной кошек почитает, Ин -- солнце, ин -- чеснок, что сад его рождает, --
Без сумнения, вину он бы принес жертву. Солнце мало видит он, кошку знает мертву, Собаку -- також, чеснок гнусно в брюхе трется; Сколь же тот блажен живет, кто вином напьется:
Бесстрашен, весел, один что все презирает Бедства, скорби, доволен собою бывает! Целадон на всех плюет и мнит, непристойно Говорить с людьми, сидеть с ними недостойно.
Как войдет в палату, где множество народу, Распихнет всех, как корабль плывущ сечет воду, И хоть бы знал, что много злата с плеч убудет, Нужно вперед выступить, позадь стать не будет.
Садится ли где за стол -- первый стул захватит, Перву рюмку он выпьет -- чести не утратит; Облокотится на стол, то то, то другое Блюдо пред себя подать велит, снять иное;
Из его рук приходят с здоровьями кубки, Все его слушать слова, зреть должны поступки. Распялив грудь, бровь подняв, когда знак ти оком Подаст на низкий поклон -- в почтеньи глубоком
Тебя имеет, ибо говорить с кем слово Не всегда удается, -- не всегда готово. Мнит он, что вещество то, что плоть ему дало, Не такое же было, но нечто сияло
Пред прочими; и была та фарфорна глина -- С чего он, а с чего мы -- то навозна тина. Словом, Целадон спесив; все в том заключаю Страсти, ибо в ком та есть -- и вся быти, чаю.
Еще сии извинить можно в людях страсти, Хоть прочим горьки; в ком те -- тем те не без сласти: Влечет к злу людей мысль та, что доброе ищут Иль пользу имеют, иль мнят, что пользу сыщут.
Тиций богат, в Фабии святость почитают, Дамон прост, свата всех дел сведома быть знают, Сосед Тициев время проводит забавно, Грунний речист: искусство то многим есть нравно,
Катон славен, а Нарциз хоть собой доволен, Честь Целадон хранит, от мыслей Клитес волен; Не вем же, Зоил каку слать в страсти находит Своей, когда бо иным постыл, сам наводит
И себе мучение; знаешь ли что сила Речей моих? -- завистью зло сердце Зоила... Шабаш, музо моя! что ж мер в речах не знаешь? Забыла с кем говоришь, кому докучаешь?
Иль чаешь Феофана праздного сидети И, кроме чтенья сатир, дела не имети? Паство имать и церкви управитель главен, В дворе, в храме, в городе не напрасно славен,
Трудится сам то пером, то властию, много Пользу добрым подая, наказуя злого. Или хочешь Калепин всем страстям составить И толикого мужа зевать тем заставить?
Полно, довольно ему; больше тебя смыслит, Сколь разнит свет злобою; коли хочет -- счислит! Мне с тобой философом делаться столь кстати, Сколько слепому в очках при свечке читати.
Да думаешь ли, чтоб дней моей жизни стало, Что списать, что всякому любить на ум вспало? Малейшую часть страстей не успел списати, А стенают уж не две под виршми тетрати;
Сколько ж еще не стает! Где еще лукавый, Который ласков видом, а всем вреден нравы? Где лакомый, что хочет, чтоб все его было: Земля, вода, воздух и небо его слыло?
Где костей смел любитель, иже всю забаву В них ставит, и жизнь, и смерть, и всю свою славу, Что дрожит весь, как трясет в рожке зуб слоновый, Ждя, бездушен, чтоб трижды шесть легли готовы,
А то ни тварь, ни творец хулы не отбудет? Кто помнит, что проиграл, тот бога забудет! Где охотник, ему же псы суть вся утеха, Который в людях скорбен, в скотах рвется с смеха?
Где проклятый безбожник, без души, без веры, Иже волю за закон вменяет без меры, Иже духи и адск огнь, в нем же злым страдати, Басни сказывает быть, чтоб ребят стращати?
Неудобь, верь мне, то все исписать и слушать, Легче заставить можешь чернца мясо кушать. Людей много, и страстей, ей, в людях немало, К одним то, к другим ино злое да пристало:
Кастор любит лошадей, а брат его -- рати; Подьячий же силится и с голого драти. Сколько глав -- столько мыслей и охот различных. Моя есть -- стихи писать против неприличных
Действ и слов; кто же мои (и я не без пятен) Исправит -- тот мне честен и будет приятен. Полно, музо! перестань, не налагай бремя Лишно мужу, ему же есть дорого время.
Довольно на вопрос твой примеров к доводу: Скорлупой не вычерпнешь всю морскую воду! A право, можешь скучить, коли по сию пору Не скучила; наконец, то верно без спору,
Что коль худо кто пишет -- добро писать мало; Тебе к чему на стихах врать долго пристало?
Cookies on Poetry Cove