Липы

На пурпуре ленивки драгоценной Красноречиво, пышно развалясь, Князь Петр Ильич Хрулев уединенно Курил гаванскую сигару. Князь

Глядел сурово, думал беспокойно: Табачный дым небрежно и нестройно Из-под усов на воздух он бросал; Обыкновенно ж он его пускал

Отчетисто, красивыми кружками. Что ж занимало голову его? На поприще служенья своего Блистает он чинами и звездами,

Он и богат, и знатен, и силен, Чего ж ему, о чем же думал он? Быть может, он воспоминал тоскливо Прекрасные, былые дни свои

И молодость, когда он цвел счастливо Избытком сил, для жизни и любви; Когда он бойко, славно рисовался Перед полком; иль негой упивался

В шуму высоких, царственных потех, Где он имел решительный успех У первых лиц, где был он несравненно Умен, и мил, и ловок, и остер,

И привлекал к себе огнистый взор И сладку речь красавицы надменной. Быть может, он воспоминал те дни И думал: «Ах, зачем прошли они!»

Они прошли как сон пустой; а ныне Куда судьба его перенесла! Он здесь один, и словно как в пустыне, И кучами кругом его дела

Прескучные; он толку в них не видит И знает, что добра из них не выдет; Тoска ему, невыносимо дик Его большой бузанский пашалык:

Сама его столица как могила. Здесь он завял и сердцем и умом В глуши. Да нет, он думал не о том. Забота в нем кипела и бродила

Важнейшая: он преисполнен был Дум глубочайших. Вот он позвонил. И перед ним, нагнувшись и блистая, Лакей как тут. «Крумахера ко мне!»

Лакей ушел. Забота вот какая Смущала князя: в этом Бузане, Где все еще и пошло и уныло, Полезно бы, прекрасно б даже было,

Притом же и не слишком мудрено, Бульвар устроить! Так и решено. Покончена работа черновая, Лишь осенью деревья насадить;

Но вдруг приказ: бульваром поспешить! И чтобы он к шестнадцатому мая И непременно весь отделан был. Об этом князь бумагу получил

За чаем; он задумался над нею: «Срок очень мал! Всего-то восемь дней! Так как мне быть, когда же я успею? Где я возьму такую тьму людей?

Бульвар велик; нет, это слишком скоро! Стоят жары, теперь садить неспоро, Деревья будет нужно поливать Весь день, -- да где их столько и набрать?

Лес за семь верст! И лес какой же? Хвойный! А липы редки в этой стороне, А нужны липы; что же делать мне? Ну как тут быть?» Князь думал беспокойно,

И мысли в нем, одна другой черней, Как волны вод, когда ревет Борей. Вошел Крумахер. Чинно поклонился. Князь объяснил ему и прочитал

Бумагу. Тот ничуть не удивился Разумному приказу и сказал: «Так надобно, не мешкая, за дело, И чтоб оно без устали кипело, --

Прикажете, я завтра же начну Распоряжаться, мигом поверну Работу к спеху: множество народу Cобьем из подгородных деревень;

Велим ему работать целый день Вплоть до ночи, возить к деревьям воду, И для поливки буду высылать Моих пожарных». -- «Трудно лип достать,

Их сотни с две потребно для бульвара», -- Заметил князь. -- «И это ничего: Нас липы не задержат; сад у Кнара Весь липовый; достанем у него.

И липы все, как на подбор, прямые И чистые; ну, именно какие Нам надобно. Я сам к нему зайду, И завтра же; есть липы и в саду

Жернова, их мы тоже пересадим На наш бульвар, и будет он как раз У нас готов. Могу уверить вас, Не беспокойтесь: славно дело сладим!»

И князь сказал: «Поди же торопись, Любезнейший, и всем распорядись». Ушел Крумахер. Князь легко и плотно Поужинал, потом на ложе сна

Лег и заснул, как отрок беззаботный. Какая ночь: весенняя луна То, ясная и яркая, сияет В лазурном небе; то она мелькает

В летучих и струистых облаках, Как белый лебедь, спящий на волнах. Какая ночь! Река то вдруг заблещет, И лунный свет в стекле ее живом

Рассыплется огнем и серебром; То вдруг она померкнет и трепещет, Задернута налетным облачком. Земля уснула будто райским сном.

Вот лунный свет прекрасной вешней ночи И в спальне князя весело блестит, Его целуя и в уста и в очи; Сон видит князь: с министром он сидит

И объясняет складно и подробно, Как было трудно, вовсе неудобно, В такую пору, только в восемь дней, Бульвар устроить: и согнать людей,

И лип найти, и подвозить к ним воду, Песок возить, укатывать катком; Но он таки поставил на своем И, так сказать, преодолел природу.

Бульвар готов, а прежде тут была Пустая площадь и трава росла! И видит князь, как он министра водит По дивному созданью своему:

Министр доволен, весело он ходит, Все хорошо, все нравится ему, Все сделано отлично, превосходно, Как надобно, и князя всенародно

Он тут же и не раз благодарит, И князь в восторге. Он едва стоит; Он очарован ласковым воззреньем Вельможных глаз на слабый, малый плод

Его трудов, усилий и хлопот; Он поражен приливом и волненьем Сладчайших чувств; он ими поглощен Аптекарь Кнар, с своей женой Алиной

И кучею детей, спокойно жил. Его семьи счастливою картиной Все любовались; он жену любил Сердечно, и такою ж отвечала

Она ему любовью; управляла Хозяйством восхитительно; была Добра, умна, чувствительна, мила. Его жена любила так же нежно

И постоянно липовый свой сад, Приют своих семейственных отрад. Она об нем заботилась прилежно, И процветал Алинин сад, предмет

Ее живой заботы многих лет. Она его в наследство получила От матери покойной и сама, Еще при ней, деревья в нем садила

Не просто, -- нет, она была весьма Замысловата: при сажаньи сада Не только что прогулка иль прохлада Приятная была у ней в виду;

Нет, ей хотелось, чтоб в ее саду Произрастал, красиво зеленея, Альбом родных и милых ей людей, Чтоб легкий шум густых его ветвей,

При месячном сияньи тихо вея, Напоминал ей сладко, вновь и вновь, Ее семью, и дружбу, и любовь. И эту мысль она осуществила

Прекрасно. Вот Адам Адамыч Бок, Бандажный мастер; вот его Камилла Эрнестовна; вот Франц Иваныч Брок, Сапожник, и жена его Бригита

Богдановна, и дочь их Маргарита, И муж ее Петр Федорыч Годейн, Штаб-лекарь; вот Иван Андреич Штейн, Кондитер и обойщик; вот почтмейстер

И кавалер Крестьян Егорыч Шпук, Вот Фабиан Мартынович фон Фук И Александр Вильгельмович фон Клейстер -- Два генерала; вот и две жены

Двух генералов, бывшие княжны Мстиславские: Елена и Полина, -- Красавицы! А вот семейный мир Хозяйки: вот ее мама, Кристина

Егоровна; папа, аптекарь Шмир, Иван Иваныч; дядя Карл Иваныч; Вот муж, аптекарь Николай Богданыч Кнар; дети: Лиза, Лена, Макс, Андрей,

И прочие... В дни юности своей Она сама здесь некогда гуляла, Влюбленная, и томною мечтой Питалася, беседуя с луной

Задумчиво, и «Вертера» читала. Здесь вместе с ней жених ее гулял И в первый раз ее поцеловал. И с той поры, в тот час, когда сменяет

Шумливый день ночная тишина, И небосклон румяный потухает За дальними горами, и луна Слегка осветит дремлющие сени

Заветных лип, и сетчатые тени Падут на луг, -- Алина здесь блуждать Любила, и душой перелетать В минувшее, и чувствовать уныло,

Что сердцу милых многих, многих нет, Что эта жизнь полна пустых сует, И веровать, что будет за могилой Иная жизнь и лучшая, иной

И вечный свет, небесный, неземной! Так этот сад хозяйке драгоценен. Прекрасный сад! Он застенен горой От северного ветра, многотенен

И далеко от пыли городской. Как живо улыбается Алина, Когда ее семейная картина И двое-трое милых ей гостей

В ее саду, в тени его ветвей, Сидят, пьют кофей, муж спокойно курит Табак; с ним тихо говорит Конрад Блехшмидт, портной, его табачный брат;

С мамзелями невинно балагурит Танцмейстер Кац, а с Миною фон Флит Он вечно шутит: как он их смешит! Был вечер. Кнар, с своей женой Алиной,

Сидел у растворенного окна. Он занимался важно медициной И рылся в толстой книге, а жена Чулок вязала, между тем глядела

На улицу, которая кипела Народом и телегами, и сам Крумахер горделиво по толпам Расхаживал; полиция кричала

И гневалась жестоко на народ. «Ах боже мой! Крумахер к нам идет! Что это значит?»- жалобно сказала Алина и хотела выйти вон;

Но в дверь стучат. Так точно -- это он. И муж ее немедленно смутился, Насупился и книгу отложил. Крумахер величаво поклонился

И сел. Сначала он заговорил О том, что хороша теперь погода. Обыкновенно в это время года Бывает грязь и дождик ливмя льет,

Что в городе сгорел свечной завод, И сильный ветер пособлял пожару, А затушить не можно было: тут И заливные трубы не берут;

Потом он ловко перевел к бульвару Свои слова и наконец довел Их и до лип, а тут он перешел И к липам Кнара. Нужно непременно

Их на бульвар, и скоро, перевесть, Чтоб к сроку был готов он совершенно. Князь приказать изволил! -- Эта весть Хозяину пришлася не по нраву:

Насилие, неуваженье к праву Он видел в ней; Алина же чуть-чуть Не обмерла, не смела и дохнуть; Но Николай Богданыч прибодрился,

Вскочил со стула, выступил вперед И объявил, что лип он не дает, Во что б ни стало. Он разгорячился И ну твердить: «Где ж правда, где закон?»

Таким ответом крайне удивлен, Крумахер скоро вышел. Очевидно, Мирволил он аптекарю, щадил Его: он с ним нимало не обидно,

Спокойно, даже мягко говорил, И то сказать -- Кнар человек известный, Почтенный немец, говорят, и честный, И многими уважен и любим:

Зачем его дразнить или над ним Ругаться! Пусть живет благополучно. Но вообще Крумахер был не так Учтив, был груб и резок на кулак,

И речь его бежала громозвучно, Как быстроток весенних, буйных вод, Сердитый, пенный, полный нечистот. А между тем аптекарь расходился.

Ведь сад -- его, принадлежит ему, Принадлежит по праву. Он решился Лип не давать никак и никому. Князь приказал! Князь человек военный,

Однако же, как слышно, просвещенный, Он этого не сделает. О нет, Ты лжешь, Крумахер! Завтра же чем свет Иду сам к князю, смело, откровенно

С ним объяснюсь и липы отстою: Я защищаю собственность мою! Я прав и в том уверен несомненно. И с этой мыслью Кнар пошел ко сну,

Поцеловав чувствительно жену. Бузанский полицмейстер собирался В объятия Морфея: он курил Гаванскую сигару, раздевался

Прохладно и квартальным говорил: Калинкину (Калинкин был вернейший Его подручник, ревностный, грубейший; Он мог назваться правою рукой

Крумахера): «Послушай ты, косой, Похлопочи, чтоб дело сделать с толком: Ты должен непременно до зари Управиться; а главное, смотри,

Чтобы все шло без шума, тихомолком. Пожалуйста, получше все уладь! А ты, Мордва, изволь-ка завтра встать Пораньше, да к Жернову отправляйся

С рабочими и вырой сотню лип -- И на бульвар вези их; ты старайся, Чтоб корни были целы и могли б Они приняться; выбирай прямые

И чистые деревья, молодые И ровные, рабочих понукай Как можно чаще, -- наш народ лентяй, -- Ступайте же». Крумахер потянулся,

Прилег к подушке, раза два зевнул Глубоко и приятно -- и заснул, И захрапел. Поутру он проснулся До петухов. Лазурный неба свод

Был чист и ясен. Солнечный восход Багряными, златистыми лучами Блистательно его осиявал; Багряными, златистыми столбами

Река блистала: ярко в ней играл Прекрасный день. Вдоль берега туманы Еще дымились; рощи и поляны Сверкали переливною росой

И зеленели. Воздух, теплотой И свежестью весны благоухая, Был тих и сладок; жаворонок пел, И благовест над городом гудел,

К заутрени протяжно приглашая Благочестивый православный люд... Крумахер встал и глядь: к нему ведут Купца Жернова. «Это что такое?»

-- «Лип не дает, кричит и гонит вон!» -- «Лип не дает! Нет, это, брат, пустое! Ты лип нам дашь, ты мало, знать, учен: Буянить вздумал. Ты не уважаешь

Начальников, полиции мешаешь! Ах ты разбойник! Мы тебя уймем». (И ну его гордовым чубуком!) «В тюрьму его! Там будет он смирнее --

В тюрьму его! Да насчитать ему...» (И отвели несчастного в тюрьму.) «А ты, Мордва, ты, право, не смелее Моих индеек, баба, размазня!

Хорош квартальный -- ты срамишь меня! Нет, у меня б Жернов не раскричался, Не пикнул бы. Иди же ты назад! Стыдись, братец, кого ты испугался?

Бородачей, купчишки, -- плох ты, брат! И больно плох, и время упускаешь По пустякам. Иди же и, как знаешь, Как я велел, все сделай поскорей,

Да, ради бога, будь ты посмелей!» Мордва ушел. Работою живою Давным-давно бульвар уже кипел, На нем и ряд деревьев зеленел

Посаженных, и тенью их густою Играл прохладный, вешний ветерок, И падала роса их на песок. Дышать прохладой сладостного мая

Пошла Алина; дети вместе с ней. Кнар собирался к князю, размышляя, Как он пойдет и просьбою своей Предохранит свой сад от господина

Крумахера. Вдруг слышит крик; Полина И Макс бегут, и плачут и кричат: «Папа, папа, иди скорее в сад; Мама больна, в сад воры приходили

И взяли наши липы». Он бежит, И что ж он видит: замертво лежит Его Алина. Тот же час пустили Ей кровь, да кровь едва-едва текла:

Несчастный муж! -- Алина умерла! Бульвар кипит работой. Горделиво Князь и Крумахер смотрят на него. И подлинно: все делается живо.

Помехи нет ни в чем, ни от кого. Приехали и с липами Жернова, -- Сегодня же и садка вся готова: Останется лишь разровнять песок

И поливать. Бульвар поспеет в срок, И даже прежде срока. В самом деле, Бульвар, еще до срока, в жаркий день Уже манил гуляющих под тень

Своих ветвей... И не прошло недели, Как и прелестный, райский князев сон Сбылся точь-в-точь, каким приснился он.