Здесь колыбель моя, а тут -- библиотека,
Угрюмый Вавилон... Бесхитростная быль,
Сокровища ума исчезнувшего века,
Латинская и эллинская пыль --
Там смешивалось все; а я с иного грека
In folio едва ли ростом был.
Два голоса я слышал там украдкой...
«Дитя! -- один из них настойчиво твердил, --
Земля -- пирог заманчивый и сладкий,
Я в меру аппетит тебе бы подарил».
За ним другой: «Пойдем витать со мною
За грань возможного, в пределы тайн и снов!»
Так ласково он пел, как ветер берегов,
Тихонько плачущий вечернею порою,
Слух нежа и страша, -- блуждающий фантом.
«Да, нежный голос, -- я сказал, -- пойдем!..»
И этот день, обета день священный,
Стал казнию моею... С той поры
Мне странные мерещатся миры
За пышными кулисами вселенной,
В бездонной пропасти, полночной мглы черней, --
И, раб мечты безумно-вдохновенной,
Влачу я за собой кусающихся змей!..
Люблю я тишь пустынь, лазурь морскую,
Как древние пророки; сладкий вкус
В напитках горьких нахожу; тоскую
И плачу в радости, а в горести смеюсь.
Не верю фактам я, и часто в полдень ясный
Я в ямы падаю, ища небес родных...
Но тайно говорит тогда мне голос властный:
«Безумец! не кляни заветных снов твоих --
У мудрецов не так они прекрасны!»