Ты белый стих в обычай ввел отныне Для дружеских посланий. В добрый час, Далекий друг, но смутно близкий часто Моей душе, как Иппокрены звон
Сквозь голоса толпы любимцу Муз Издалека ежеминутно внятен. Но с Музами играть благоговейно Мне надлежит; тебе вольней пристало,
Затем что ты невиннее меня. И золотой цезурой опоясал Я белый стих, послушествуя им, Чтоб резвый бег вакханок буйных -- мыслей --
Обрядностью уставной придержать. Но ведь и с ней -- легко нам праздномыслить И, может быть, пленительней еще, Простительней вдобавок -- празднословить.
А всех бесед с далекими живей Мне кажется -- простое празднословье: Оно, как хмель, обманывает нас И близостью разлуку нам являет.
Итак, мой друг, мы вместе поздний час, Играючи, беспечно коротаем, И шуткою перебиваем строй Возвышенных стихов, мечты прекрасной,
И болтовней отпугиваем грусть, Что сядет вдруг на самой верхней ветке Жасминовых кустов, расцветших в сердце, И жалобно чирикнет -- о своем...
Так, милый! так! Нам Касталийский ключ Звучит, поет всечасно смутным звоном, Но, чу! над ним, за ним поет Печаль... И диво ли, что ныне ты печален?
Ведь миндалем Весна одела долы Страны твоей загорной, завершинной; Ведь юная выходит Персефона Из недр земных, с улыбкой несказанной,
Неся цветы лугам и грусть певцу. Грусти ж, певец! Но лиру оживи Отзвучием загробного привета, Что нам живым велит одно: любить.
Весна... Любовь... Любовь -- и Смерть!... Нет, сфинкса Участником простой беседы нашей Я не хотел призвать! К тому ли речь Беспечную клонил я? Положился
На белый стих, -- свободный, говорливый, Вместительный и к прозе не брезгливый, -- Чтоб рассказать о том, о сем, -- зараз Все помянуть -- и дело, и безделье. --
И жалобой на сутолоку нашу Грудь облегчить. Да, видно, в том виной Лирической цезуры строгий пояс, Что я забрел в элегию и мирты
Тропою Муз, венчающих Весну... Что думал я поведать, все забыл, И повестью иной тебя забавлю. Обедаем вчера на Башне мирно:
Семья, Кузмин, помещик-дилетант (Теодицей тончайших рукодельник, А сердце -- воск и ярая свеча); Да из птенцов юнейших Мусагета
Идеолог и филолог, забредший Разведчиком астральным из Москвы, -- Мистической знобимый лихорадкой (Его люблю, и мнится -- будет он
Славянскому на помощь Возрожденью: «Wenn sich der Most auch ganz absurd gebardet, Es giebt zuletz doch noch 'nen Wein», -- по Гете). Вдруг новый гость. Велит себя назвать
Учеником моим старинным, Петей. Поистине, гостей Весна изводит На белый свет из сумрачных могил И мертвых дней виденья оживляет!...
Не умер ли с тех пор твой друг не раз, Как юношей в Москве старинной он, Едва студент, жил с матерью -- и Петей -- И шалуна в латыни наставлял,
И комнату с бутузом черноглазым Делил -- поэт, когда умолкнет дом И спит сосед сном детским... Все воскресло. Я вновь студент-учитель. «Как же вас
По батюшке-то, Петя?» -- «Петр Федотыч. Занятия ж и звание -- атлет!» Я у плеча рукой его коснулся -- И отскочил: ну, бицепс!-- как железо.
«Я -- чемпион из первого десятка; Да, мировой. Сходите в новый цирк: До мая там борюсь я, что ни вечер... А прежде был моряк. Татуирован
В Японии: вот, на руке дракон... Вы помните ль, как мы гулять ходили По вечерам в Грузины?» (Там живал Любимец мой, Алеша златокудрый,
Которого ученьем вольнодумным Я совратил в безбожье!)... Предо мной -- Классической эпохи гладиатор. Все теж глаза внимательно-живые,
И тех же скул монгольских желтизна; А уши... «Что ж! Рукомесло. У нас, У всех они расплющены ударом... Писателей люблю. Знавал их. Мало
Средь нас людей, читавших книги. Жаль -- Латынь забыл»... И с прежним уваженьем Меня честит мой ученик-атлет; А я -- смущен и горд, и рад, и робок:
Столь мускулы без слов красноречивы. Кто шепчет мне: «Аврелий Марк -- и Коммод»? Будь так же мил, как мой питомец, -- Коммод, Аврелий бы Философ не вздыхал...
Дай, Дионис, чтоб все, кого кормить Я грудью мнил, как раб твой -- Афамант, Геракловой исполнилися мощью!... Вот что со мной вчера случилось, друг!
Смесилися эпохи жизни долгой И пестрою мелькнули чередой В причудливой, невероятной смене. Поистине, я умирал не раз
И на лицо земное возвращался, Помолодев и вид переменив. -- «А у меня и ваш портрет хранится»... Не мой портрет!... Я начал, помню, жить
В ночь лунную, в пещерах Колизея. И долго жил той жизнию, живой Впервые. Вновь потом я умер. Боль Смертельная той смерти все жива...
Опять живу -- и говорю с тобой. Довольно, друг! Ты слышишь: бьется сердце Под этими признаньями. С тобой Все говорю свободно: мне ты мил.
Пойми ж любви моей знаменованье И отпиши скорей -- про все, чем сердце Волнуется, как возмущает Муза Твоей души прозрачную купель.
От жизни нас художество возносит И мы над ней, как боги в небесах, Нетленные, покоимся, меж тем Как смертный наш двойник блуждает долу.
Не зеркало -- искусство. Нет, поэту Жизнь -- зеркало зыбучее; а он, Недвижимый, глядится в даль времен И лебедем перелетает Лету.
Cookies on Poetry Cove