«Скажи, мой вождь! Бежав земного плена И странствий и страстей подъяв немало, Искуплена ль душа от власти тлена?» И дух в ответ: «Глянуть в сии зерцала
Ей надлежит, да упадут пред оком Последние земныя покрывала. «Последним будет ей тот взгляд уроком. Воззри ж и ты; насытясь правды медом,
Будь напоен ее полынным соком!..» Темнело зеркало подобно во́дам; Но зыбкое в нем брезжило движенье: Влеком был взор его растущим ходом.
И спутник мне: «Вотще сие броженье Познать ты хочешь ощупью догадок: Возможного ты видишь отраженье. «Как муть раствора даст сухой осадок,
Миров возможных реянье готовит Необходимый сущего порядок. «Что плоти взор напрасно долу ловит, То видит дух, в сие восшедший место;
И видящий уже не прекословит. «Но не страшись! В день оный будет вместо Квашни бродящей дар святого хлеба: Божественной встает закваской тесто».
Я различал в зерцале своды неба; Неверный свет блуждал на их просторе: То не был свет Луны, ни слава Феба. Я землю различал, и злое море;
Но зыбкие мешались их равнины, И воды шли, стеля далече горе. И вспять катились, обмелев; низины Преобращались, корчась, в плоскогорье,
И горбились холмов крутые спины. И в ложе новых пойм втеснялось взморье; И выдыхали трещины земные Огонь -- воды рушительной подспорье.
И облаки ходили проливные, И пламень хищный влага прогоняла, И вновь цвели пожарища лесные. Природа непрестанно изменяла
Неверный лик, колеблемый и смутный, И сила силу скупо вытесняла. И в оной хляби, мреющей и мутной, Я гибель многую прозрел, встревожен,
Неживших душ и жизни бесприютной. «Увы!» я молвил: «каждый миг возможен Возврат хао́са и конец живущим». И дух: «Взгляни, как человек ничтожен».
Светлело. Мир я зрел ко мне бегущим. Отчетливей стеснялись кругозоры, Как пред летящим вниз иль с гор идущим. Свет привлекал доверчивые взоры --
Чтоб их измучить. Милые изломы Являли предо мной родные горы. Геенских сил потухшие разгромы; Сугробом пепла скрытые руины;
С утесов гордых стертые Содомы; Ползущей лавой чадные долины; Гор облик, искажен провалом новым И новою громадою лавины;
Грунт, под горячим дышащий покровом, Как в пене конь, когда ездок усталый Даст искромечущим остыть подковам, -- Таков был ныне край Помоны алой,
Родимых лоз и миртов и маслины! Живых не зрел свидетель запоздалый... Но развивались явственней картины Дальнейших мест, где жатву вечной Жницы
Еще застал для горшей я кручины. Увы, сколь многих жертв узнал я лица! Я зрел их сонм, обвалом заключенный В ущелий безъисходные темницы.
Как рой теней, скитаньям обреченный, Вдоль шатких стен искал он слепо двери -- И гроб обрел под глыбой отсеченной. Спасенных горсть -- не жалость о потере,
Гнал дикий страх под скал нависших своды: Ползущих ниц давил обвал в пещере. Других застигнул быстрый час невзгоды На крутизнах, обглоданных обрывом;
Их бездна обняла, как остров -- воды. Как овцы, в стаде скучены пугливом, Они стеклись; теснил бессильных сильный На ломкий край толчком себялюбивым:
Пока с высот поток лавины пыльной Иль скал обрыв с подточенной основы Всех не свергали в бездны мрак могильный. Жестокий свет, очей палач суровый!
Я видел казней горшие восторги И жалких общин образ видел новый: Презрев со Смертью неотступной то́рги, Неистовой тут предавались страсти,
По жизни правя тризну низких оргий... Как удрученный зрелищем напасти Исследовать беду, опомнясь, хочет И служит вновь ума холодной власти, --
Так думал я: «Мечта меня морочит! Чей злой конец, постыден и ужасен, Передо мной? Кого мой сон порочит? «О, нет! Удел сих доблестных прекрасен:
Их имя молвят с тихим умиленьем; Невинен был их день, и вечер ясен». Но спутник мне: «Еще ль ты полн сомненьем? Из зерен жизни дикий колос всходит,
Взращен слепых Причин слепым сцепленьем. «Но как садовник часто сад обходит -- Ветвь отсечет, шестом поддержит стволы И черенком дичок облагородит:
«Так духам Целей, чьи горят престолы В зарях эонов, сей завет положен: В благую гавань править мир тяжёлый. «Распутья есть, где путь и путь возможен:
Там их рукой ко свету рок направлен; Без них -- победа тьмы. Твой сон не ложен. «Вот человек, себе лишь предоставлен! Вот мир, своей доверенный судьбине!
Скользит, кому хранитель не приставлен». От уст вождя к погибельной теснине Я взор склонил: в окружности широкой Людей, увы, не видно было ныне!
Лишь в полумраке пропасти глубокой, Над черным устьем глубочайшей щели, Полз остальной от пагубы жестокой. Его колени, кровь лия, слабели;
Он был паденья жертва роковая; Сомкнуты, новых бездн глаза не зрели. Я ж, за него крушась и изнывая, Летел к нему, столь жалостью влекомый,
Как бы страдала плоть моя живая. И были мне таинственно знакомы Сей лик, и плащ, и ратный сряд Дамаска... Томился он -- и я пил оцт истомы.
Мучительная медлила развязка... Разверз он очи в ужасе; но, верно, Моих ланит была бледнее краска... Он на меня глядел в тоске безмерной;
Я ж чувствовал, что́ мыслит он, безгласный: И сердце сжал мне ужас суеверный... Внезапно, торжествующий и ясный, Нам муж предстал: отважным серны следом
Он нисходил по крутизне опасной. Спасенья светлый вождь, он был мне ведом: Он некогда, наставник неизвестный, Мне привитал с блаженным детским бредом.
Он юноше являлся, благовестный, В часы, когда звучит Ave Maria И золотом пылает свод небесный. В слезах и песнях слив хвалы святые,
В сияньи алом гор, за звонким стадом, Мы покидали темени крутые. И долго мне, объяту дольним хладом, С высот светил он, чистый и далёкий...
Но синева долин звала к усладам... Возвышенные тяготят уроки; Приязнь теряет неподкупно-правый, На чьих устах -- безмолвные упрёки...
Я слезы лил, увидя, раб лукавый, По долгом сне порочных нег и лени, Святого друга образ величавый... Он руку дал страдальцу -- и колени
Его окрепли... Он восходит, сильный... Являет путь природные ступени... И уж достигнут бездны край могильный; И прейдены пустынных скал пороги:
Тропой отлогой манит дол умильный. Шел без опор излуками дороги, Муж, упредив вождя: покатым склоном Легко несли его, окрепнув, ноги.
Он на пути властительным поклоном Ответствовал поклонам низким встречных; И мой дворец предстал в саду зелёном. Там провождала бег часов беспечных
На мраморе террас, толпа, пируя, За чашею веселий скоротечных. Мнил каждый гость, разнузданно ликуя, Себя владыкой; но поводья власти
Одна жена держала, торжествуя. Я знал ее! Пред нею в бурной страсти Я рабствовал... Но видел ныне, хладен, Ее красу в далеком безучастьи.
К иной жене мой взор, смущен и жаден, Летел и узнавал сей лик печальный; Вливал он в сердце скорбь -- и был отраден. Я вспомнил наш союз порою дальной, --
Мой краткий жар и возникавший холод, Предупрежденный песнью погребальной. Я вспомнил новой страсти жалкий голод, К блуднице той уже меня стремивший,
Когда на гроб тяжелый падал молот. Глядели с ней на пир, ее томивший, Два отрока, обняв ее колени, Пугливо лик на лоно к ней склонивши.
И вот взошел на гладкие ступени С покорным другом человек спасенный: И встали все почтительно с сидений. Он оглядел гостей собор смущённый,
Как семьянин, в дому нежданно маски И бубнов звон заставший ночью сонной. Но пред женой с детьми стыдливой краски Не победил и, как бы сожалея,
К ней протянул объятья робкой ласки. Жена стояла, подойти не смея, Противоречьем связана стремлений; А дети шли, потупясь и робея.
Он их благословил; я ж смысл явлений Постиг, его признав отцом -- супругом: Палач он был и жертва вожделений. Он от жены, окованной испугом,
Лик отвратил, и женщина предстала, К которой он горел любви недугом. Она с усмешкой дерзкой ожидала -- И, бросив на пол кубок недопитый,
Лобзая и смеясь, к нему припала. И на парчу скамей и бархат рытый Он сел за стол, с подругой гордой рядом, Ее рукой блистающей обвитый;
И властным знаком и привычным взглядом Велел жене, недвижно-безотрадной, Пришельцев чинным потчевать обрядом. Склоняясь под далматикой нарядной,
Она несет на блюде драгоценном В рогах туриных нектар виноградный. Но дар он отстранил перстом надменным, Улыбчиво подругу озирая, --
Простерла руку та за Вакхом пенным. Тогда жена, обидою сгорая, Хватает рог-- и выплеснула полый, Победный лик соперницы марая.
Сорвав с бедра владыки меч тяжёлый, Одна являла ярый гнев Мэнады, Другая -- бледный бунт и вызов голый. Был кравчим -- рушать жирных яств громады --
Отточен нож: в нем, движима раздором Жена искала мстительной ограды. Но грозовым домовладыки взором Застигнута, их распря цепенеет;
Кивает он рабов ливийским сворам. Склоняя взор, собрание немеет; Воспрянуло толпой недоумелой И радость новизны явить не смеет.
Чуть тронута рабов рукой несмелой, Их госпожа владычно отстраняет; И мечет ожерелье с груди белой, И с диадимой браный плат роняет,
И, в лоскутах одежд, простоволоса, С помоста в сад безумный бег склоняет. За нею дети рвутся вниз с откоса: Так немощным крылом орлята плещут,
Орлице вслед стремясь лететь с утёса. Вотще зовет их мать. Победой блещут Соперницы приветствуемой очи... Но светлый гость восстал -- и все трепещут...
Как опекун со свитком полномочий, Он отроков из рук рабов приемлет... А на пути -- отец, мрачнее ночи... И держит руку гостя: гость не внемлет...
И выпускает быстрый плащ десница... И вот, детей, рыдая, мать объемлет. Как отвращает журавлей станица От Севера, на Юг собравшись, строи:
Так все четыре отвратили лица. И дрогнули в тот миг добра устои В душе владыки. Новый гнев питая, Он преступленьем гнал Эринний рои.
Он повелел -- и, резво вылетая И след обнюхав, за густые дубы Помчалась псов натравленная стая. Но прежде чем вонзились злые зубы
В тела гонимой по лугу добычи, На пасти вождь свой плащ накинул грубый. Бежали мать и дети. Алча дичи, Терзали псы тенета плотной ткани,
Во тьме виясь; и, чуя запах птичий, Ослеплены, загрызли гурт фазаний; И пред террасу, как палач, вернулись, Свершивший долг свирепых истязаний;
И прыгали, насыщены, и гнулись... И видя кровь и пыл животных ярый И клочья ткани, гости содрогнулись-- И, смущены концом кровавым свары,
Прощались, с безучастьем осторожным, С безмолвным осужденьем дикой кары... Как море пред ударом неотложным, Когда дымятся пенные прибои
И воздух полон криком птиц тревожным; Оболокли свинцом одеты во́и И хлябь, и твердь; из черных волн, могутный, Темней, темней на слой, на сизый, слои
Толкает ветр; курясь, по туче мутной Клубится мрак -- и блещет искрой белой Пугливый вылет чайки бесприютной, -- Владыки лик, зловещий, потемнелый,
Дышал грозой... За чашей праздной сидя, Наложницы не зрел он оробелой... Как пир пустел и день угас -- не видя, Так он сидел... И -- диво! -- смутой равной
Я с ним болел, стыдясь и ненавидя... И на кумир Венеры своенравной С улыбкой показав, жена коснулась Его стопы с вином стопой заздравной.
И он отверг вино. И усмехнулась Жена с презреньем... Встал он, негодуя; В тяжелом взоре ненависть проснулась... Она стояла, в нем врага почуя,
Пряма, смела... Он, наступая строго, Перст протянул, на выход указуя... Жена, ступив на лестницу чертога, Берет убор, соперницей гонимой
Раскинутый у гордого порога, И, над узорочьем и диадимой Глумясь, кидает псам: от сна, несыты, Вскочив, ярятся псы над пищей мнимой...
А он стоит над ней... Ища защиты, Она воздела руки... и -- кинжалом Пронзенная -- катясь, пятнает плиты... Он труп столкнул, как тать, и взором впалым
Двор оглядел, и оглядел террасу, И камни вытер оксамитом алым. Стремятся псы к облиту кровью мясу, Но, став, главы закидывают, воя:
Я, мнилось, внял протяжному их гласу... Он, бледен, травит их, меж ними стоя: Псы ж не идут на труп и вероломно Зовут людей, тоскливо землю роя...
Как бы осилен тяжестью огромной, Он пал на труп, и глаз недвижных жало В меня из глубины вонзилось тёмной. Лицо сознанья ужас отражало...
И я тот страх познал, и то же горе: Мой волос встал, и сердце задрожало... И я, с догадкой роковою в споре, Как призрака почуявший явленье, --
Глаза сомкнул -- и вновь раскрыл их вскоре... Предчувствия смертельное томленье -- Оно сбылось!.. -- я сам, я был убийцей! Мой был тот лик! мое то преступленье!..
Вождь поддержал меня своей десницей; Сокрыл лице я; мрак я звал кромешный; Я жаждал искупить мой грех сторицей! И дух: «О, плачь! Плачь, в скорби безутешной!
Рыдай, и рви власы, и смой проклятья С души, без грешных дел в возможном грешной! «Мне суд и месть! Здесь нет лицеприятья! Тут всем манэ-факел! Тут всем равенство!
Тут падший и спасенный -- снова братья! «Чье внешнее случайно совершенство, Презрен пред тем, кто был любви радетель, Но в миг страстей забыл ее главенство.
«Вознаградив страданьем добродетель, Сей тихо плачет о забвенном кладе, Несломленной судьбы своей свидетель, -- «И вновь подъемлет лик, дивясь награде
За жар любви: на высь святых нагорий, Для новых, чистых дней в блаженном граде, «Равно зовут его багряны зори!»
Cookies on Poetry Cove