Вдова

Кто нежность жен к мужьям осмелится оспорить, Одних чтоб похвалить, других чтобы позорить, И станет правилом всеобщим принимать, Что будто нежности в жена́х нельзя сыскать, —

С тем тотчас я готов хоть пред судом тягаться, А мало этого — на поединке драться. «Неправда, — я скажу, — Чтоб нежным уж жена́м к мужьям не отыскаться».

И докажу Противное тому тем, что́ я расскажу. Жена лишилася супруга, Любезного дружочка, друга,

Когда и как, не знаю я; Довольно, что жена моя, В отчаяньи таком жестоком, В унынии таком глубоком,

В каком никто жены другой Не видывал родясь, я чаю, никакой, К могиле мужниной по всякий день приходит И страшный плач и вопль над мужем производит

И, словом, смертною объемлется тоской. А муж ее был погребен На том кладбище, где и прочих хоронили, А те кладбища были

За городской стеной, где грешников казнили. В то время, как вдовы был муж тут погребен, Был грешник тут казнен, А именно повешен,

За то, что в воровстве был грешен, И был его стеречь приставлен часовой. В том городе обряд такой, Что грешников долой, повесив, не снимают,

А на глаголе оставляют, Чтобы воров других тем зрелищем страшить И к воровству бы в них охоту отвратить. Вдова моя горюет

И над могилою и день и ночь, Не отходя ни на минуту прочь, Тоскует И, зляе что еще, нарочно голодует,

Чтобы из нежности к супругу своему Последовать скоряй на тот же свет к нему. Страж грешника сей вопль и горький плач внимает; Зачем, кто и о ком, страж грешника не знает.

И день и ночь прошли, настал день уж другой; Мой часовой Узнать весьма о том желает, И только ночи он скоряе ожидает,

Затем что днем сойти с часов боится прочь. Настала ночь. Пошел мой страж туда, где вдовушка рыдала И часа смертного себе устроевала.

Стал вдовушку служивый унимать, Чтоб тосковать она о муже перестала: «Ведь тем его тебе уже не воскресить, — Служивый стал вдовице говорить. —

Уж так и быть, Что мужа своего ты милого лишилась, А ты к тому ж еще и молода, Так это не беда;

Ведь муж как муж: того нет — наживешь другого, А может быть, еще такого, Который лучше и того. Пожалуй, не скорби лица ты своего

И перестань оплакивать его. Подумай, годы-та твои еще какие: Ведь годы самые еще лишь молодые, Ведь ты красу лица совсем тем погуби́шь,

И вовсе тело ты и дух свой изнуришь, И нагрустишься, И прежде времени красы своей лишишься!» Проходит так-то день, проходит и другой.

Мой часовой С часов по всякий день вдовицу посещает И вдовушку груститься унимает. И в истину, моя вдовица начинает

Помалу в чувство приходить, То есть уж менее отчаянною быть; А если прямо говорить, Так воина уже хотя и не любить,

Однако же к нему и не противной быть, Которого сперва и видеть не хотела, Как в первый раз он к ней пришел И от отчаянья ее унять хотел.

Такую стража речь власть над вдовой имела. Когда же воин сей вдовицу посещал И, должность позабыв, ее лишь утешал И плакать унимать старался,

В беду было мой часовой попался: На виселице вор повешенный пропал: Какой-то вор подкрался И вора с виселицы снял.

Мой часовой встужился и взметался, Почти в удавку лезет сам. И в истину бы быть великим хлопотам, Когда б со вдовушкой да ты не подружился.

Без памяти к вдове мой часовой бежит. «Погиб я и пропал! — вдове он говорит. — Подумай, грешника ведь у меня стащили! Пропала голова моя!

Куды гожуся я? Навек теперь меня злодеи погубили! Куды теперь, куды несчастный я поспел? А всё, что я унять твою тоску хотел...»

И дело в истину на шутку не походит, А до того доходит, Чтоб часовому самому на виселице быть За то, что допустил он грешника стащить.

Мой воин выть, Грустить... Вдова о сем его несчастии встужилась; Да как помочь и что начать?

А помощи нельзя служивому не дать: Добро добром и надлежит воздать. Да как? кто может отгадать И в деле том совет какой-нибудь подать,

Чтобы хлопот всех миновать? Читатель, знать, тебе того не отгадать. Так слушай же, что я хочу тебе сказать (Когда читатель сам того не отгадает).

Вдове мой воин так вещает: «Позволь мне мужа ты покойного отрыть На место грешника его чтоб поместить, Когда хоть мало ты да обо мне жалеешь

И искру нежности к несчастному имеешь; За что тебя В знак благодарности возьму я за себя». — «Что мне ты говорить, жестокий, смеешь?

Мне ль тень покойного толико оскорбить И до ругательства такого допустить? Что станут люди говорить? Нет, не ласкайся тем: тому не можно быть».

— «Так хочешь ты меня, я вижу, погубить!» — «Нет, и того-та я никак бы не желала, — Вдова сказала. — Ну а другим уж чем иным переменить?»

— «Еще тебя, еще хочу тебя просить, Ужли то ты меня желаешь погубить? Ах, сжалься, сжалься надо мною И над жестокою моей судьбою!

Я буду ввек твоим тебя благодарить». Вдова, другого тут не видя средства, Сказала воину: «К спасению от бедства, Ин быть тебе помочь, что делать мне с тобой?

Твори что хочешь ты с покойным и со мной, Да только лишь его скоряе ты отрой; Но чтоб глаза мои того бы не видали И люди бы тебя при том да не застали!»

На виселицу муж из гроба лезет вон...