Дивятся все тому и все не понимают Те, кои о делах судейских рассуждают, Зачем и отчего в судах порядка нет И что беспутно всё в судилищах течет.
Не знаю, так ли я о этом рассуждаю, Но вот причиной я сему что полагаю. Скажите, можно ли добра там ожидать, Где на беспутствах всё пекутся основать?
Когда судья иль плут, или невежа сущий И тем или другим к несчастью вас ведущий, Когда такой судья судити посажен И быть хранителем законов наречен,
Так можно ли в суде тут ждать чего другого, Окроме только то, что вздумать льзя дурного? Когда невежею он только будет врать И в свете нет чего, он станет утверждать;
Когда, не знав местам земли он положенье, Противу истины взнесет он в возраженье И станет утверждать своею простотой: Тага́нрог в Франции, а Пе́кин под Москвой;
Когда на картах лес он мушками считает Иль ручейком реку, речищу называет; Земной наш, скажет, шар не в воздухе висит, А на хребтах китов недвижимо лежит;
Что от Москвы в Казань Архангельск по дороге, Нет в пушке разности и нет в единороге, Или, по глупости своей сплетая бред, Искусство горное кузнечеством зовет;
С подьячим заодно ученого считает, Затем что грамоте и тот и тот ведь знает; Иль если сталась речь о язве моровой, Не знав естественной причины никакой,
Вскричит он: «Что за зверь та язва моровая, Метляк или сверчок, иль тварь кака иная?» Иль, быв определен театром управлять, Не зная, инструмент который как назвать,
Фагот дудой, кларнет пискулькой называет, А коль анзацу нет, купити посылает; Дает дуде большой — большой в год и оклад, Хоть хуже дудочки сто раз в ней будет склад.
Счастлив, кто на дуде большой играть умеет, Хотя игры его никто не разумеет! Не должно ль хохотать преглупым толь судьям, И льзя ль вверять дела судить таким вралям?
Вот отчего дела текут толь коловратно, Теперь, я думаю, довольно всем понятно. Вот отчего в судах судьею секретарь, Затем что президент — незнающая тварь
И скудоумием своим всё одобряет, Что́ секретарь его ему ни представляет. Он только затвердил, чтоб хорошо сказать И имя бы свое кое́-как подмарать.
А секретарь решит и делает что хочет, А и́стец по суду век целый свой хлопочет. Глупо́го я судьи пример здесь описал, И должно, чтоб теперь я и о том сказал,
Который плутовством своим суд оскверняет И бич народный в нем собою составляет. О, тьма злодейств! О, тьма неизреченных бед, Котору за собой судья такой влечет!
Что́ от глупца в суде по глупости страдает, То здесь по плутовству от плута погибает. Там хоть подьячие и секретарь дерут, А здесь судья и с ним все писчики берут,
И до последнего с судьею все воруют, И даже сторожа и те с судьей плутуют. Зайди в такой приказ: во фрунте все стоят И с челобитчиков лишь взятки драть глядят;
И посторонние, которые случатся, Так и у тех просить на водку не стыдятся; Не смеешь ведь в карман и за платком сходить,— Уж думают тотча́с на водку получить;
Как звери алчные, поводят все глазами, Обстав кругом тебя с готовыми руками, И, словом, не на суд сей суд — на торг похож. Кто был в таких судах, конечно, скажет то ж.
Здесь скажут: неужли́ ж правленье в то не входит И поношенье, стыд и срам сей не отводит? И неужель судья, мошенник быв такой, Не опасается за плутни казни злой?
Правительству за всем везде не угоняться, Не станет и его всегда тем заниматься. А сверх того уже указам нет числа, Где лихоимственны заказаны дела,
И многи у столба и так уже стояли, Чтоб взятки гнусные с людей брать перестали; Но, видно, ну́жды нет и у столба стоять, Коль продолжают все поныне взятки брать.
А сверх того судья правленья не боится, А хоть боится он, так вот судья чем льстится: «Не скоро-де меня правленье обличит И в взыскиваемой неправде обвинит»,
Все зная плутни скрыть свои с своим приче́том, Чтобы не быть за них в улике под ответом И места своего чтобы не потерять, А с ним своих бы всех доходов не отстать.
А если да грехом с ним это и случится, Что в плутнях по делам своим он обличится И на него донос какой да подадут, — Товарищи его уж дело так сведут,
Что правым по суду, конечно, он найдется, А тот, кто доносил, в беду сам попадется. Когда ж никак его не можно оправдить И истину вины его никак затмить,
И хитрости его судящих все напрасны, И доказательства вины его уж ясны, — Так много, что его от места отрешат, А он, накравшися, тому еще и рад
И мыслит: «Пусть другой на месте сем хоть будет, А у меня что есть, в кармане не убудет. Не будет мне зачем впредь более тужить; Довольно, уж пора и про себя пожить;
Пора мне по трудах к покою приютиться. Мне, слава богу, есть теперь чем прокормиться». А слава богу-то что значит у него? Ведь не иное что, как воровство его,
Чем так искусно он умел обогащаться И, плутом первым быв, честнейшим называться И даже говорить, что пользы сделал он Казне, при бытности при деньгах, миллион.
Да только он один про тот прибыток знает, А более никто, хоть как он ни считает. Я из числа судей такого сам знавал, Кой, вором первым быв, ворами всех считал;
Кой, если строить что казенного случится, Украсть с подрядчиком он первый согласится. Что строить было год, — он строит десять лет, А деньги в рост меж тем казенны отдает.
«Изрядно, — скажут мне, — сатирствовать ведь можно, Однако доказать, что прямо вор он, должно». И верно докажу, и всякий скажет то ж, Что я не клевещу и что взношу не ложь.
Не вор ли он, когда с пятнадцатью душами Он службу стал служить, а кончил с пятьюстами? Сочтите, сколько он брал жалованья в год, Что он не пил, не ел и не держал в расход,
А отдавал на рост, и рост сей умножая И все рекамбии на рост сей прилагая, И тут возможности никак не может быть, Чтоб он без воровства пятьсот мог душ нажить,
Да тысяч сто иметь еще рублей лежачих, Не ассигнациев — червонцев всё ходячих. Да чуть было еще я то и позабыл, Что скажут: «Ведь-де он за службу получил
Всё, что имеет он достатку, в награжденье». Великое мне здесь встречается сомненье: Награждену когда за службу быть хотеть, Потребно, чтоб друзей предстателей иметь,
А он не мог ни с кем в согласии ужиться, С кем ни сойдется он, со всяким побранится. Иных же он затем друзьями не имел, Что с ними в воровстве делиться не хотел.
Других опять за то имел себе врагами, Что вешать всех хотел, зовя их всех ворами; Еще иных за то ругал и поносил, Что в лентах те, а он один без ленты был.
Да полно, слов его всех описать не станет, А он от воровства и плутней не отстанет: Вор прежде воровал и после будет красть,— Врожденная ничем неистребима страсть.
Сатирствуй на него, его тем не исправишь И на хороший путь с худого не направишь. Хоть сколько про него ни станешь говорить, Он будет всё-таки по-своему творить.
Оставим мы судью мошенника и злого, А скажем что-нибудь еще и про такого, Который с знанием и с честною душей — Без пользы тож в суде от лености своей.
При эдаком судье секретари — большими, И все дела в суде лишь делаются ими. Секретарю лишь тут старайся быть знаком И знай его один, а не судейский дом, —
Ты всё получишь то, что получить ты хочешь, О месте ль ты каком, о чине ли хлопочешь, Иль в тяжбе ли какой находишься ты с кем, Желание твое исполнится во всем.
Я сам свидетель был, как некто добивался, Чтоб места получить, и к судие таскался; Но тщетно тот судью о месте сем просил. Пошел к секретарю — и место получил,
И только снес ему часы он золотые, Но с репетицией часы, а не простые. Он триста за часы рублей лишь только дал, А сам в год тысячу по месту брать он стал,
И так во всех судах тьма злоупотребленья, Где чести нет в судьях, ума или раченья. Теперь пора бы мне сатиру и скончать; Но нет, нельзя никак того мне миновать,
Чтобы про двух судей еще не рассказати И новой странности пример в них показати. Хоть скучу, может быть, читателям моим, Но в грех сочту, чтобы не описать их им.
В одном изображу такую им картину, Котора глупостью всю превзошла скотину. Не знаю, может, кто и сам знавал его,— Довольно правду ту все знали про него.
Судья мой, коего я здесь изображаю, Которого я сам в глаза хотя не знаю, Не и́нако дела судейские решил И в деле истину узнать способен был,
Как тем, что ежели да дело чье неясно Или вину кладут на правого напрасно, То под какую мысль судьи да кто чихнет, Та справедлива мысль и в ней сомненья нет,
И дело иначе никак уж не решится, Вся дела истина чиханьем утвердится. Счастлив тот будет иск, коль и́стец в час чихнет, Который с кем-нибудь спор в тысячах ведет.
Теперь бессовестный судья еще остался, Который ежели в судьи куды попался, То в том суде добра всех меньше жди себе, А портить все дела лишь будет он тебе;
Хоть все судьи тебе на пользу согласятся, Бессовестный судья как станет противляться, Один против тебя и всех судей пойдет, Хотя на целый год глупцом он прослывет,
Как голос от себя ему подать прикажут, И глупость голосом его ж ему докажут, И наконец его принудят подписать, И будет принужден назад он голос взять.
Иль можно ли еще в судах порядку быть, Коль меж собой судей не можно согласить? Бессовестный судья один испортит дело, Которое конец счастливый уж имело;
Бессовестной души в угодность лишь своей Пойдет противу прав и против всех судей, Оспоривать начнет чего уж все решили И но законам быть подпиской утвердили,
А он один из них не хочет подписать, Не могши оному причины показать. Велят ему о том по форме отозваться — Он вздумает больным на случай тот сказаться,
А дело между тем всё окончанья ждет, Хоть и́стец, чье оно, меж тем и в гроб пойдет. И счастие еще, коль, голос он подавши И глупость в поданном он голосе узнавши,
Свой голос написав, опомнясь, скажет так: «Отдайте голос мне, пусть на год я дурак». Или судьи его к подписке той обяжут И в мненьи поданном невежество докажут.
Я б тьму еще судей худых мог описать, Но нет возможности их всех пересчитать. И без того про них, где только ни сойдутся, Беседы ими лишь одними все займутся.
Толкуют уж и так довольно все про них, Но, кажется, ничто трону́ть не может их. Сатиры ж пишутся как будто для забавы, А не затем, чтобы исправить ими нравы.
Cookies on Poetry Cove