Весь двор усыпан был песком, Цветами редкостными вышит, За ним сиял высокий дом Своей эмалевою крышей.
А за стеной из тростника, Работы тщательной и тонкой, Шумела Желтая река, И пели лодочники звонко.
Лай-Це ступила на песок, Обвороженная сияньем, В лицо ей веял ветерок Неведомым благоуханьем,
Как будто первый раз на свет Она взглянула, веял ветер, Хотя уж целых десять лет Она жила на этом свете.
И благонравное дитя Ступало тихо, как во храме, Совсем тихонько шелестя Кроваво-красными шелками.
Когда, как будто донесен Из-под земли, раздался рокот, Старинный бронзовый дракон Ворчал на каменных воротах:
«Я пять столетий здесь стою, А простою еще и десять, Судьбу тревожную мою Как следует мне надо взвесить.
Одни и те же на крыльце Китаечки и китайчонки, Я помню бабушку Лай-Це, Когда она была девчонкой.
Одной приснится страшный сон, Другая влюбится в поэта, А я, семейный их дракон, Я должен отвечать за это?»
Его огромные усы Торчали, тучу разрезая, Две тоненькие стрекозы На них сидели, отдыхая.
Он смолк, заслыша тихий зов, Лай-Це умильные моленья: «Из персиковых лепестков Пусть нынче мне дадут варенья!
Пусть в куче розовых камней Я камень с дырочкой отрою, И пусть придет ко мне Тен-Вей Играть до вечера со мною!»
При посторонних не любил Произносить дракон ни слова, А в это время подходил К ним мальчуган большеголовый.
С Лай-Це играл он, их дворцы Стояли средь одной долины, И были дружны их отцы, Ученейшие мандарины.
Дракон немедленно забыт, Лай-Це помчалась за Тен-Веем, Туда, где озеро блестит, Павлины ходят по аллеям,
А в павильонах из стекла, Кругом обсаженных цветами, Собачек жирных для стола Откармливают пирожками.
«Скорей, скорей, -- кричал Тен-Вей, -- За садом в подземельи хмуром Посажен связанный злодей, За дерзость прозванный Манчжуром.
Китай хотел он разорить, Но оказался между пленных, Я должен с ним поговорить О приключениях военных».
Пред ними старый водоем, А из него, как два алмаза, Сияют сумрачным огнем Два кровью налитые глаза.
В широкой рыжей бороде Шнурками пряди перевиты, По пояс погружен в воде, Сидел разбойник знаменитый.
Он крикнул: «Горе, горе всем! Не посадить меня им на кол, А эту девочку я съем, Чтобы отец ее поплакал!»
Тен-Вей, стоявший впереди, Высоко поднял меч картонный: «А если так, то выходи Ко мне, грабитель потаенный!
Борись со мною грудь на грудь, Увидишь, как тебя я кину!» И хочет дверь он отомкнуть, Задвижку хочет отодвинуть.
На отвратительном лице Манчжура радость засияла, Оцепенелая Лай-Це Молчит -- лишь миг, и все пропало.
И вдруг испуганный Тен-Вей Схватился за уши руками... Кто дернул их? Его ушей Не драть так сильно даже маме.
А две большие полосы Дрожали в зелени газона, То тень отбросили усы Назад летящего дракона.
А дома в этот миг за стол Садятся оба мандарина И между них старик, посол Из отдаленного Тонкина.
Из ста семидесяти блюд Обед закончен, и беседу Изящную друзья ведут, Как дополнение к обеду.
Слуга приводит к ним детей, Лай-Це с поклоном исчезает, Но успокоенный Тен-Вей Стихи старинные читает.
И гости по доске стола Их такт отстукивают сами Блестящими, как зеркала, Полуаршинными ногтями.
Луна уже покинула утесы, Прозрачным море золотом полно, И пьют друзья на лодке остроносой, Не торопясь, горячее вино.
Смотря, как тучи легкие проходят Сквозь лунный столб, что в море отражен, Одни из них мечтательно находят, Что это поезд богдыханских жен;
Другие верят -- это к рощам рая Уходят тени набожных людей; А третьи с ними спорят, утверждая, Что это караваны лебедей.
Тен-Вей окончил, и посол Уж рот раскрыл, готов к вопросу, Когда ударился о стол Цветок, в его вплетенный косу.
С недоуменьем на лице Он обернулся: приседая, Смеется перед ним Лай-Це, Легка, как серна молодая.
«Я не могу читать стихов, Но вас порадовать хотела И самый яркий из цветов Вплела вам в косу, как умела».
Отец молчит, смущен и зол На шалость дочки темнокудрой, Но улыбается посол Улыбкой ясною и мудрой.
«Здесь, в мире горестей и бед, В наш век и войн и революций, Милей забав ребячьих -- нет, Нет глубже -- так учил Конфуций».
Не светит солнце, но и дождь Не падает; так тихо-тихо, Что слышно из окрестных рощ, Как учит маленьких ежиха.
Лай-Це играет на песке, Но ей недостает чего-то, Она в тревоге и тоске Поглядывает на ворота.
«Скажите, господин дракон, Вы не знакомы с крокодилом? Меня сегодня ночью он Катал в краю чужом, но милом».
Дракон ворчит: «Шалунья ты, Вот глупое тебе и снится. Видала б ты во сне цветы, Как благонравная девица…»
Лай-Це, наморщив круглый лоб, Идет домой, стоит средь зала И кормит рыбу-телескоп В аквариуме из кристалла.
Ее отец среди стола Кольцом с печатью на мизинце Скрепляет важные дела Ему доверенных провинций.
«Скажите, господин отец, Есть в Индию от нас дороги И кто живет в ней, наконец, -- Простые смертные иль боги?»
Он поднял узкие глаза, Взглянул на дочь в недоуменье И наставительно сказал, Сдержать стараясь нетерпенье:
«Там боги есть и мудрецы, Глядящие во мрак столетий, Есть и счастливые отцы, Которым не мешают дети».
Вздохнула бедная Лай-Це, Идет, сама себя жалея, А шум и хохот на крыльце И хлопанье ладош Тен-Вея.
Чеканный щит из-за плеча Его виднеется, сверкая, И два за поясом меча, Чтоб походил на самурая.
Кричит: «Лай-Це, поздравь меня, Учиться больше я не стану, Пусть оседлают мне коня, И я поеду к богдыхану».
Лай-Це не страшно -- вот опушка, Квадраты рисовых полей, Вот тростниковая избушка С заснувшим аистом на ней.
И прислонился у порога Чернобородый человек; Он смотрит пристально и строго В тревожный мрак лесных просек.
Пока он смотрит -- тихи звери, Им на людей нельзя напасть. Лай-Це могучей верой верит В его таинственную власть.
Чу! Голос нежный и негромкий, То девочка поет в кустах; Лай-Це глядит -- у незнакомки Такая ж ветка в волосах,
И тот же стан, и плечи те же, Что у нее, что у Лай-Це, И рот чуть-чуть большой, но свежий На смугло-розовом лице.
Она скользит среди растений, Лай-Це за ней, они бегут, И вот их принимают тени В свой зачарованный приют.
Cookies on Poetry Cove