Нет, никогда, ниже, когда Булгарин
В Белинском Робеспьера прозревал;
Ниже, когда в Москве известный барин
Элегии с доносами писал;
Ниже когда мелькнул в литературе
Звук сладостный китайский: дзун-кин-дзын
(За что былых, крутых времен цензуре
Был нагоняй -- и даже не один);
Ниже, когда извощицки ругались
В ненастны дни Фаддей и Полевой,
Хоть в дни веселья братски лобызались,
Кружася вместе в пляске круговой;
Ниже, когда Межевич благородный
Андрея на Фаддея чуть сменил, --
Панаева любезно и свободно
Рожденным в люпанаре объявил;
Ниже, когда куплетов из лакейской,
Андреева, Григорьева Петра,
Намеков, полных тонкости злодейской,
Цвела александринская пора;
Ниже, когда во дни изобличений
Великий обличительный поэт,
В цинизме чувства, наш российский гений
Подвинул вдруг вперед на столько лет...
Нет, никогда -- в столь непомерной силе
Речь русская не увлекала нас!
О, «Père Duchesne»! возрадуйся в могиле!
Аскоченский, ты не один в сей час!
Evviva благодетельная гласность!
Honneur aux preux! Российский дух велик!
Настала зрелость мысли, слова ясность...
Не нужен скоро будет и язык...
Писатель русский, брось ты труд сугубый!..
К чему писать? Настала дел пора --
Рычи, мычи -- да в ухо или в зубы!
Живее в кнутья, братья-кучера!