Тот голос был ли внятен ей?.. Она Едва ль могла понять слова такие Мудреные, хоть и весьма простые. Прочла она в свой век Карамзина
Две повести, да две Марлинского другие («Фрегат «Надежда»», помнится была Одна из них). Отборно объясняться Привыкла потому -- я должен вам признаться.
Но странно, что ее тревожил сон Не Гремин с пламенной душою и с усами... Ее герой усами не снабжен -- Он, вероятно, сталкивался с вами,
Читатель мой, быть может, часто. Он Играет, я сказал; со многими домами Знаком поэтому; ни дурен, ни хорош Собой особенно -- на всех людей похож.
Чиновник он -- и жить не мог иначе, Москвич -- но с Петербургом ужился, Привык зимой к театру, летом к даче, Хоть молод, но серьезно занялся
Устройством дел карманных и тем паче Служебных: рано он за ум взялся, Как истый петербуржец. Был ласкаем Почтенными людьми и всеми уважаем.
Играл же он, во-первых, потому, Что этим путь в дома чиновнической знати Открыл себе свободный -- хоть в палате Служил какой-то... а притом ему,
Как, верно, русскому не одному, Разгул по сердцу был -- а здесь и кстати. Играл он ловко, нараспашку жил И репутацию с тем вместе заслужил.
На женщин он смотрел с полупрезреньем, От добродетельных чиновниц прочь Бежал всегда... Искать любви терпеньем Ему казалось глупо и невмочь,
В чем был он прав... Свободным наслажденьям Любил он посвящать гораздо лучше ночь. Он был герой, и даже очень пылкой, В танцклассе и с друзьями за бутылкой.
И там-то Даша встретилася с ним. Он был хорош, особенно вполпьяна; В минуту эту мог он быть любим; Разочарован был, казалось, очень рано,
Безумствовал. Чем не герой романа, Особенно когда другого нет? Ведь было ей всего семнадцать лет. Он дерзостью какой-то начал с нею.
Она краснела, хоть не поняла... Переглянувшись с менторшей своею, Ему на польку руку подала. И улыбнулася ему, злодею...
Потом уж с ним шампанское пила И глупости девчонка лепетала, Хоть вся, как лист, от страха трепетала. А стоил ли он трепета любви? --
Другой вопрос... Не в этом, впрочем, дело, Он был любим... Увы! в твоей крови, Дитя мое, страсть бешено кипела, Рвалась наружу... а глаза твои
Сияли слишком ярко, хоть несмело, Стыдливо опускались... ты была в огне... Пусть судит свет -- судить тебя не мне! А свет свершит свой строго-неизбежный
И, может быть, свой справедливый суд, И над твоей головкою мятежной, Быть может многие теперь произнесут Свой приговор бесстрастный и безгрешный;
Быть может, камень многие возьмут, И в том сама виновна ты, конечно... Ты жизни придалась безумно и беспечно. А впрочем, что ж? Да разве ты одна
Осуждена толпой безгрешной и бесстрастной За то, что ты, как женщина, страстна? Утешься -- и не в этом твой ужасный Удел, дитя мое... Иное ты должна
Узнать еще... Покамест, сладострастно Раскинувшись... ты грезам предана... Но вот она проснулась... С Офицерской Коляска мчится... точно, это он,
Кому от матушки иного нет, как «мерзкой», Названия... Завоеватель дерзкой, Он, как всегда, разгулен и хмелен... Его немножко клонит даже сон...
Но, не менее, зевая, он выходит Из экипажа -- и к окну подходит. Зевая -- правду вам, читатель мой, Я говорить обязан, -- да-с, зевая,
«Здорово!» он сказал ей... На какой Привет что отвечать, почти не зная, Она «здорово!» с странною тоской Сказала также... Он, не замечая,
С ней начал говорить о том, как он играл И как на рысака пари держал. И Даша молча слушала... И в очи Ему смотрела робко... чуть дыша...
При тусклом свете петербургской ночи Она была как чудно хороша... Собой владеть ей не хватало мочи, Из груди вон просилась в ней душа;
Болезненно и сладостно тоскуя... Уста ее просили поцелуя... И вот в окошко свесилась она И обвила его прозрачными руками,
И, трепета безумного полна, К его устам прижалася устами... И в полусонных глазках так видна Вся страсть ее была... что, небесами
Клянусь, я отдал бы прохладу светлых струй, Как некогда поэт за светлый поцелуй. О поцелуй!... тебя давно не пели Поэты наши... Злобой и тоской
Железные стихи их нам звенели -- Но стих давно уж не звучал тобой... На божий мир так сумрачно глядели Избранники, нам данные судьбой,
И Лермонтов и Гоголь... так уныло, Так без тебя нам пусто в мире было! Мы знали все -- я первый, каюсь, знал Безумство влажного вакханок поцелуя...
И за него я душу отдавал, Томилась жаждой... Но иной люблю я, Иной я поцелуй теперь припоминал... То первый поцелуй, упругий, острый, жгучий,
Как молния, прорезавшая тучи. Как молния, по телу он бежит Струею сладкого, тревожного томленья... Как детский сон, он быстро пролетит --
Похищенный украдкой... Но волненья, Оставленного им, -- ничто не заменит, Но рад бы каждый, хоть ценой спасенья... Так робко, нежно, девственно опять
Тот поцелуй с упругих уст сорвать. О Ромео и Юлия! Вы были Так молоды, так чисты: целый мир Вы в поцелуе первом позабыли...
За что же вас и люди, и Шекспир, Насмешник старый, злобно так сгубили За этот поцелуй?.. Безжалостный вампир Был автор ваш... наполнил вас любовью,
Чтобы вкусней упиться вашей кровью. О Ромео и Юлия!.. Не раз Ночь, ночь Италии, я вижу пред собою, Лимонов запах слышу, вижу вас
Под тенью их стыдливою четою, Увлажненных безумной, молодою, На все готовой страстью... Божий мир Благословлял вас... дьявол был Шекспир!
Вот поцелуй куда красотки нашей Завел меня... Что делать? виноват, И каюсь в том: быть может, слишком Дашей Я занимаюсь... Но часы летят,
И веет утром... Тот, кто полной чашей Любви блаженство пьет, едва ли утру рад... Его наивно Даша проклинала, -- Со мною, с вами это же бывало.
Андрей Петрович был, напротив, рад Успокоению от жизненных волнений; Любил он крепко стеганный халат И сладкий сон без всяких сновидений...
Они проснулись... Сел он -- быстро мчат Его лихие кони... и мгновений Любви не жаль ему... Но думал он о чем Дорогою -- узнаете потом.
Она же долго вдаль с тоской глядела, Потом окно закрыла и легла, Всё думала, и хоть заснуть хотела, Но и заснуть бедняжка не могла...
Уж солнце встало... Ложками гремела Старушка мать, и к ней потом вошла, Неся с собой свой кофе неизбежный Да вечную мораль родительницы нежной.
И снова день, бесплодно-глупый день С уборкою того, что убирать не надо, И с вечной пустотой, которой лень И праздность жизни прикрывать так рада
Была старушка... Вновь ночную тень Зовет моя красотка... Хуже ада Такая жизнь... со сплетнями, с чулком, И с кофеем, и с глупым женихом.
Cookies on Poetry Cove