И вот отлетел оборвавшийся вздох.
На лице ее -- бледность и мрак.
И цветут у ее холодеющих ног
Лилия, роза и мак.
И шепчет лилия; видела я,
Как вчера прокралась она, радость тая,
Сюда, где зеркал ослепляющий ряд,
Бросить взгляд на свой бальный наряд.
-- Отчего ж его нет? Отчего ж он далек?
Был так нежен тревожный упрек.
Умерла она чистой, как лилии цвет,
В непорочности девственных лет.
Роза сказала: нет.
Шепчет роза, бледнея: я знаю, зачем
Целый день ее вид был так нем.
О, я знаю, как жарко в полуночный час
В ее губы другие впивались не раз.
В эту ночь ни на час не сомкнула я глаз.
Неотвязная музыка мучила нас...
Вот сюда прокралась она, в дальний покой,
Она и другой, молодой.
Здесь томились они меж узорных ковров,
Меж дыханий тлетворных моих лепестков.
Но внезапно вскричав, она скрылась во мрак,
Заглушая стыдящийся шаг.
Нет! промолвил мак.
Я вечной смерти мгновенный брат.
Неведом людям мой аромат.
Но я знаю, все знаю, мне видеть пришлось,
У прекрасной я был между кос.
Нынче утром, когда этот бал отзвучал,
На прощальном пиру меж высоких зеркал,
Сидела она, бледна и одна,
Того, молодого жена.
Был в зеркале странен померкнувший взгляд
Я видал, в ее стиснутых пальцах был яд.
А потом я видал в этих пальцах бокал,
И он странно дрожал. Я видал. Я видал...
Так лежала она. И был вид ее строг.
В глазах -- неподвижность и мрак.
И цвели у остывших, неласковых ног
Лилия, роза и мак.