Когда были зори июльские багровые, Ангел, в одежде шарманщика, пришел к ней на дачу, где, счастливая, она жила. Только всего и было, что зори багровые.
Спросил ее шарманщик: одно ли у тебя сердце? Она подумала и сказала: три. Заплакал шарманщик, шарманку завертел свою, другие слушали и ничего не понимали,
но выговаривала шарманка ясно для нее: «Посмотри, посмотри на зори багровые, вынуты у тебя будут все три сердца, три раны, три раны останутся вместо них...»
Розовые в свете зорь багровеющих, розовые капали у Ангела слезы... Кончилась песенка, и пошел он прочь. Но чуть вышел за ограду садовую,
встречу ему попался пустой извозчик, старый старичишка с белой бородой. Увидал старичишка Ангела, начал, на чем свет стоит, ругаться:
«Ах ты, своевольник, такой-сякой, Ах ты, жалетель без ума-разума, чего распустил розовые слюни, душу человечью на месте убил?
Гляди, вот, ее веревочка длинная, в тысячу дней тесемка, и не сряду на ней, не сряду три узелка! Тысячу дней ты сделал минуточкой,
да как ты осмелился на такое, силы человечьи не ты считал!» Испугался Ангел, и слезы высохли. Николая-Угодника узнал он:
нажалуется, не минует, -- как быть? А извозчик на козлах прыгает, рукой морщинистой машет: «Иди, неуемный, иди назад,
сыграй ей такую песенку, чтобы все, что узнала, забыла; а тебе нагоняй -- своим чередом». Побежал Ангел, спотыкается,
спешит, а она на том же месте, только не стоит -- сидит на песке. И видит Ангел: губы у нее белые. Вынуты у нее все три сердца,
но не три раны, а одна. Привязал к шарманке веревочку, длинную веревочку с тремя узелками, длинную веревочку в тысячу дней,
и заиграл Ангел песенку, песенку забвенную, бедную, возвращая Время в свой круг, покрывая тьмою грядущее,
чтобы копились силы человечьи по воле Того, Кто их знал. И дрожал шарманщик, играючи: закроется ли тройная рана?
вернется ли в свои дни душа? Люди подбежали, подняли ту, что сидела с белыми губами. Она очнулась, слушает, глядит,
смеется: «Ах, вдруг точно уснула я, и что-то снилось мне, что -- не знаю...» Три сердца ее Ангел увидал, три сына, Смертью отмеченные,
три узелка на веревочке длинной, на длинной веревочке в тысячу дней. А Николай-Угодник у решетки дожидается, посадил Ангела в старенькую пролетку
и судить его за самовластье повез. Недаром разгорались зори багровые. У кого не вынули они сердца? Не оставили кровавых ран?
У той, что на даче жила, счастливая, первое сердце взяли чужие, второе -- свои, а третье -- неизвестно, кто. Но три раны не сливались в единую,
потому что давал ей сил для страданья, давал каждый из тысячи дней.
Cookies on Poetry Cove