Со старцем Ник беседовал вдвоем.
Увещевал его блаженный: «Друже!
Гляди, чтоб не было чего похуже.
Давай-ка, милый, Думу соберем.
А деда-- вон: слюнявит да ворчит.
Бери, благословясь, который близко,
Чем не министр Владимирыч Бориска?
Благоуветливый и Бога чтит.
Прощайся, значит, с дединькою, -- раз,
И с энтим, с тем, что рыльце-то огнивцем,
Что брюхо толстое -- с Алешкою убивцем.
Мне об Алешке был особый глас.
Да сам катись в открытье -- будет прок!
Узрят тебя, и все раскиснут -- лестно!
Уж так-то обойдется расчудесно...
Катай, катай, не бойся, дурачок!»
Увещевал его святой отец.
Краснеет Ника, но в ответ ни слова.
И хочется взглянуть на Милюкова,
И колется... Таврический Дворец.
Но впрочем, Ник послушаться готов.
Свершилось все по изволенью Гриши:
Под круглою Таврическою крышей
Восстали рядом Ник и Милюков.
А Скобелев, Чхеидзе и Чхенкели,
В углах таясь, шептались и бледнели.
Повиснули их буйные головки.
Там Ганфман был и Бонди из «Биржевки» --
Чтоб лучше написать о светлом дне...
И написали... И во всей стране
Настала некакая тишина,
Пусть не надолго -- все-таки отдышка.
Министров нет -- один священный Гришка...
Мы даже и забыли, что война.