«Буря мглою небо» слюнит,
Завихряя вялый снег,
То как «блок» она занюнит,
То завоет, как «эс-дек».
В отдаленном кабинете
Ропщет Ника: «Бедный я!
Нет нигде теперь на свете
Мне приличного житья!
То подымут спозаранку
И на фронт велят скакать,
А воротишься -- Родзянку
Не угодно ль принимать.
Сбыл Родзянку -- снова крики,
Снова гостя принесло:
Белый дядя Горемыкин
В страхе едет на Село.
Всё боится -- огерманюсь,
Или в чем-нибудь проврусь...
Я с французами жеманюсь,
С англичанами тянусь...
Дома? Сашхен всё дебелей,
Злится, черт ее дери...
Все святые надоели --
И Мардарий и Гри-Гри.
Нет минуты для покоя,
Для картишек и вина.
Ночью, «мглою небо кроя»,
Буря ржет, как сатана.
Иль послать за Милюковым?
Стойкий, умный человек!
Он молчанием иль словом
Бурю верно бы пресек!
Совершится втайне это...
Не откроет он лица...
Ох, боюсь, сживут со света!
Ох, нельзя принять «кадета»
Мне и с заднего крыльца!»
Нике тошно. Буря злая
Знай играет, воет, лает
На стотысячный манер.
Буря злая, снег взвихряя,
То «эн-эсом» зарыдает,
То взгрохочет, как «эс-эр».
Полно, Ника! Это сон...
Полно, выпей-ка винца!
В «Речи» сказано: «спасен
Претерпевый до конца».