С природою искусство сочетав, Прекрасны вы, задумчивые парки: Мне мил ковер густых, хранимых трав И зыбкие аллей прохладных арки,
Где слаще мир мечтательных забав, Где тень мягка и где лучи не ярки, Где веет всё давно забытым сном И шепчутся деревья о былом.
Сад, как вино, -- чем старше, тем милей, Тем больше в нем игры и аромата. Особенно он дорог для очей, Когда искусство несколько помято
Завистливым соперником людей -- Природою, которая богата Неряшеством и чудной красотой, И гордостью, доступной ей одной!
Таких садов близ царственной Невы Довольно есть. Сады увеселений -- Кумирни мелкой прессы и молвы -- Затмили их... Так фокусника гений
Свет разума и мудрость головы Тмит мудростью лукавою движений. Но славу тех резвящихся садов Переживут сады больших дворцов.
Меланхоличен Царскосельский сад, И тем милей мечтателям угрюмым. Он вас чарует прелестью баллад, Приветствует спокойно-важным шумом,
В нем вечером люблю встречать закат, Предавшися своим певучим думам. Войдемте же в него мы. Много в нем И выходов и входов есть кругом.
Ведущие в ласкающую даль, Как хороши тенистые аллеи! Там, что ни шаг, то будят в вас печаль Угасших лет невинные затеи.
То пруд блеснет, прозрачный как хрусталь, То статуя Амура иль Психеи На вас глядит, кокетливо грустя, -- Столетнее бездушное дитя!
А там, в тени благоуханных лип, Стена и вал искусственной руины, Где бледный мох и толстогубый гриб Уже взросли для полноты картины.
Мы нечто там еще встречать могли б, Когда бы страж таинственной долины, Ютящийся в развалине с семьей, Не наблюдал за скромной чистотой.
А дальше ряд душистых цветников, Подстриженных акаций изгородки, И мостики над зеркалом прудов, А на прудах -- и лебеди, и лодки,
И в сумраке задумчивых кустов Печальный лик склонившейся красотки. Она грустит над звонкою струей, Разбив кувшин, кувшин заветный свой.
Она грустит безмолвно много лет. Из черепка звенит родник смиренный, И скорбь ее давно воспел поэт, И скрылся он, наш гений вдохновенный,
Другим певцам оставив бренный свет. А из кувшина струйка влаги пенной По-прежнему бежит не торопясь, Храня с былым таинственную связь.
О, время, время! Вечность родила Тебя из мглы бесчувственного лона. Ты вдаль летишь, как легкая стрела, И всё разишь: чужда тебе препона!
Давно ли здесь кипела и цвела Иная жизнь? У женственного трона Писатели, министры и князья Теснилися, как важная семья.
То был рассвет и вкуса, и ума. От Запада текло к нам просвещенье. Императрица, мудрая сама, Устав от дел, искала вдохновенья:
И роскошь мод, как сладкая чума, Объяла всех восторгом увлеченья, И жизнь текла, как шумный карнавал, И при дворе блистал за балом бал.
И снится мне, что ожил старый сад, Помолодели статуи в нем даже. У входов стройно вытянулись в ряд Затейливых фасонов экипажи;
В аллеях томных вкрадчиво шумят... Мелькают фижмы, локоны, плюмажи, И каламбур французский заключен В медлительный и вежливый поклон.
Огни сверкают факелов ночных, Дрожащий свет скользит в кустарник тощий, Меж гордых жен в нарядах дорогих, Украсивших искусственные рощи,
Подобно рою бабочек цветных, -- Одна скромней, приветней всех и проще, И белое, высокое чело Ее, как день безоблачный, светло.
Года прошли... Погибли все давно Под легкою секирою Сатурна. Всем поровну забвение дано, Но не у всех промчалася жизнь бурно.
Не каждым всё земное свершено, Не каждого оплакивалась урна. И люди вновь родились, чтоб опять Злословить, петь, влюбляться и страдать.
Да, жизнь -- вечна́, хоть бродит смерть кругом! Не знает мир, состарившись, утраты... На рубище природы роковом Мы -- новые, непрочные заплаты.
В нас даже пятна старые притом: Из лоскутков отброшенных мы взяты. Ах, экономна мудрость бытия: Все новое в ней шьется из старья!
И снится сон другой душе моей: Мне чудится -- во мгле аллей старинных, На радостном рассвете юных дней Один, весной, при кликах лебединых,
Мечтатель бродит... Блеск его очей Из-под бровей густых и соболиных, Загар лица, курчавый пух ланит... Всё в нем душе так много говорит!
Рассеянно к скамье подходит он, С улыбкою он книгу раскрывает, Задумчивостью краткой омрачен, Недолго он внимательно читает...
Из рук упал раскрытый Цицерон... Поэт поник, и что-то напевает. И вот, смеясь, набросил на листе Послушный станс невинной красоте.
Святая тень великого певца! Простишь ли мне обманчивые грезы? Уж ты погиб до горького конца Сокрыв в груди отчаянье и слезы.
Но -- вечен луч нетленного венца Во тьме глухой житейских дум и прозы, И славные могилы на земле, Как звезды в небе, светят нам во мгле.
Счастливые! Их сон невозмутим! Они ушли от суетного мира, И слава их, как мимолетный дым, Еще пьянит гостей земного пира.
И зависть зло вослед смеется им, И льстивый гимн бренчит небрежно лира. Но клевета и лесть, как жизнь сама, Не тронут им ни сердца, ни ума!
А сколько лиц без славы в глубь могил Ушло с тех пор, как этот парк унылый Гостеприимно сень свою раскрыл! Здесь мальчиком когда-то брат мой милый
Гулял со мной... Расцвел -- и опорочил! Он, нежный друг, согретый юной силой, Желавший жить для дружбы и добра, Он смертью взят от кисти и пера...
Прости, прощай, товарищ детских лет! Под бурями мучительного рока Слабею я, в глазах темнеет свет: Я чувствую, что срок мой недалёко!
Когда в душе предсмертный вспыхнет бред, Увидит ли тебя мое больное око? Придешь ли ты, чтоб в мир теней вести Усталого на жизненном пути?!
Cookies on Poetry Cove