Когда они сошлись, ей было двадцать три. Ему -- семнадцать лет... Расшпилив темный локон И тканями гардин завесив стекла окон, Она делила с ним восторги до зари.
Ей нравилося в нем неловкое смущенье, Невинность важная, и первые томленья, И слезы ревности в потупленных очах, Когда она друзей, смеясь, именовала
И медленной рукой альбом перебирала, Где лица строгие во фраках, в орденах Таились: всё дельцы, артисты и вельможи, Иные лысые, в задумчивых очках,
Непогрешимостью на схимников похожи. А он в ней всё любил, всё нравилось в ней, нежной, Порой мечтательной, капризной иль небрежной: Ее язвительный и скромный разговор,
Душистый будуар, ковры и занавески, И ваз затейливых расписанный фарфор Восточной прихотью в цветные арабески. И нравилось ему, что, скрытая от всех,
Их страсть была полней в таинственном романе, Что негою звучал ее картавый смех, Что имя у нее ласкательное -- Фанни. Как часто проводил, бывало, с ней вдвоем
Он, юный, влюбчивый, зимою вечер длинный. И было всё полно в мерцающей гостиной Ее присутствием, как тихим божеством. Порой ее черты мгновенная тоска
Темнила: прошлое ль вставало из тумана? Она, смотря в камин, молчала и слегка, Как спугнутым крылом, смущенная рука Играла веером с решеткою экрана.
И вдруг, согнав с чела, как облако, печаль, Садилась весело за томную рояль. Он подымал пюпитр, спешил раскрыть ей ноты, Накинуть на плечи оброненную шаль.
И вот мелодия, исполнена дремоты, Сперва едва слышна, как тайная печаль. Потом она журчит, рыдает и трепещет, Как в наслаждении изнывшая любовь,
И снова чуть звенит и, разгораясь, плещет И тихой жалобой вдали смолкает вновь. А утром снова был он в корпусе, счастливый, С улыбкой тихою на розовых устах,
С горячей бледностью в взволнованных щеках, В движеньях медленный, как лень -- неторопливый; И как он был хорош, влюбленное дитя, Когда, склонив чело, угрюмо сдвинув брови,
Забывши свой урок, смолкал на полуслове, Ресницы темные, как дева, опустя. Наставник хохотал, тряслися аксельбанты: «Должно быть, с барышней вчера играли в фанты», --
Он говорил, смеясь, и, потрепав шутя За робкое плечо, он прибавлял: «Довольно!» Но, добродушием смущенный старика, Виновный юноша краснел до слез невольно,
И горечь слез глотал, стыдясь духов платка. Расцвел зеленый май. Он ехал вместе с ней В плетеном тильбюри. Душистый сумрак парка Пронизан был вокруг, томительно и ярко,
Прозрачным золотом полуденных лучей. Впервые жизнь весны ему казалось полной. Любовью светлою, надеждами богат, Он мир благословлял, и зелени был рад.
Но ей в лицо глядел, счастливый и безмолвный; Как удочка, поник склоненный хлыст В ее руке, обтянутой перчаткой, -- Порой с ветвей, как бы склонясь украдкой,
Ее щеки касался свежий лист. Вдруг на одном из поворотов сада Раздался топот, мчалась кавалькада, Вздымая пыль, и стройный бег коней
Перебивал звучащий говор звонко И резвый смех: то мчались в глубь аллей Три всадника, и с ними амазонка. Один из них, учтиво приподняв
Лоснящийся цилиндр, смеялся Фанни взглядом И, удержав коня, поехал с нею рядом. «Ах, боже мой, вы здесь, опять в России, граф», -- Смущенно просияв, она ему сказала.
А граф на юношу прищурился сначала, Потом, в своей руке держа ее ладонь, Он медленно прижег на ней два поцелуя. Меж тем, под седоком волнуясь и танцуя,
Расчесанным хвостом махал горячий конь. «Я здесь всего три дня, и вновь уеду скоро». И полился родник живого разговора, Парижского «козри» изысканный язык.
И Фанни, оживясь, как птица щебетала, Ее влюбленный паж алел, как мак, сначала, Потом он побледнел, нахмурился, поник, И трепет и борьба в душе его тревожной, --
Сменилася любовь тоской ревнивых дум. Какой он стал смешной, какой он стал ничтожный! Уж он не друг ее, он только жалкий грум. Граф обещал бывать у Фанни на обедах
И вечер проводить по-прежнему в беседах, Припомнить старину, забытую в пять лет. А юный паж ее молчал, чело нахмуря. От ревности бледней, чем лилий вешний цвет,
Темнее, чем волна, когда кипит в ней буря, Он молча хоронил в душе своей упрек, Он ревности своей робел, как первой ласки, А Фанни делала приветливые глазки
И юношу влекла в свой летний уголок, Где за плетнем живым подстриженных акаций Палаццо высится, сверкает чистый пруд, Где розы ранние пестреют и цветут
Перед подножием окаменелых граций. И вот они втроем. Весенний мрак -- прозрачен. В румяных небесах сошлась зоря с зарей. Граф ласков и шутлив, но паж влюбленный мрачен,
А Фанни -- весела... Небрежною рукой Ей граф открыл рояль. Склоняясь к Фанни нежно, Он просит, чтоб она сыграла что-нибудь Из прежнего, когда так дружно, безмятежно
Они вступали в жизнь, как на победный путь. И Фанни, бледная, очей не поднимая, Садится за рояль в прозрачном блеске мая. В окне открытом упоенный сад
Задумчиво дремал в ночном покое; К ним в комнату струили аромат Росистые сирени и левкои. И вот, из мрака выпорхнув стремглав,
Покинув ложе благовонных трав, В окно влетел веселый мотылек, И биться стал о белый потолок, И, очертив волнообразный круг,
На пламень свечки налетел он вдруг. Он налетел, -- раздался звук глухой -- Так чикают ружейные осечки, -- И мертвым пал, обманутый мечтой,
На стеарин обтаявшейся свечки. А музыки торжественный прилив Всё выше рос... кипел и волновался... Над смертью звук ликующий смеялся
И жизнь будил надежды схоронив. В своем углу, угрюм и одинок, Как бурею расшатанный челнок, Весь ревностью мучительной окован,
Весь звуками разбит и очарован, Влюбленный паж томился и молчал. И блеск свечей, всё дальше уплывая, Его очам денницу зажигал
Прекрасного, но гибельного рая... И вот аккорд... Еще один аккорд, И смолкло всё! Как изваянье бледный, Он всё молчал, угрюм мечтой победной
И ревностью мучительною горд... Всё кончено! Яснеет небосклон. Шатаяся, от Фанни вышел он, -- И ночь не спал: всё плакал, всё томился,
И утром, на заре, он с жизнию простился, И с громом выстрела исчезла жизнь, как сон. Рассеялся дымок, и вместе с синим дымом Исчезла страсть пажа в дыму неуловимом,
Как греза бледная, как звук из-под курка, -- Развеялась любовь, развеялась тоска! Он умер! Почему? У всех один ответ, Мучительный, как ложь: причина -- неизвестна!
Ужели юности в просторном мире тесно? Ужели тесным дням простора жизни нет? И вот пришла весна... За той весной сияет Весна, еще весна. Промчалося пять лет.
Надгробный крест подгнил, и насыпь оползает, Где юноша зарыт, едва увидев свет. О нем забыли все; любовь родитель нежный, Вздыхая, перенес на младших сыновей.
Товарищ молодой кончиною мятежной Недолго волновал изменчивых друзей, Как утренний туман он в памяти их таял... Косясь на ветхий крест, могильщик говорил
Другому: «Мне отец Порфирий ноне баял -- Могилку эфту срыть, вишь дождик всю размыл!» Весна живила всё чарующим приходом, Но каждая весна, под ясным небосводом
Даря свои мечты, даря свою любовь, С уходом всё брала, всё скупо уносила. И каждая весна, как новая могила, Надежды хороня, цветы рождала вновь...
Cookies on Poetry Cove