Когда его судьба не мучила сурово И в небеса мечты волшебные влекли, Как часто повторял он с детства это слово: «Поэзия есть бог в святых мечтах земли».
Тогда он жизнь любил и веровал так страстно В поэзию, добро, в свободу и любовь, Что даже родичи подшучивали властно И на его восторг -- нахмуривали бровь.
Он с ранних лет стал петь, всё больше о небесном: О вечности, любви, о грезах и цветах; Он в мире не хотел исчезнуть неизвестным, Кончина ранняя вселяла тайный страх.
Наивный юноша, он думал, что со славой Богатство и почет к нему вернутся в дверь, И вот чрез тридцать лет, с мучительной отравой, С отчаяньем в груди, терзается теперь.
Меж тем как где-нибудь в заброшенном селеньи Счастливый юноша досужим вечерком Восторженно твердит в его стихотвореньи Созвучия легкие, склоняясь над столом;
Меж тем как стих его, затверженный украдкой, Девица юная строчит в альбом подруг И говорит о нем в мечтах с улыбкой сладкой: «Как счастлив, кто создал такой волшебный звук!
Должно быть он красив, и смелым взором ясен. О если бы его увидеть, хоть вдали!.. И это потому, что мир мечты прекрасен: «Поэзия есть бог в святых мечтах земли!»
А он, создатель строф, волнующих так нежно, Певец восторженной любви и красоты, -- Нахмурен, голоден, одет всегда небрежно, Не может выбиться из бед и нищеты.
Подруга, что, пленясь прекрасными строфами, С ним разделяла жизнь, насмешливо ушла И музу прокляла, игравшую сердцами, -- Затем что бедностью истерзана была.
Ей надоело жить в священных недостатках, Блестящей прозою ее с ума свели; И шепчет вновь она в алмазах и перчатках: «Поэзия есть бог в святых мечтах земли!»
Поэта же язвят то клеветой, то сплетней. Укоры рвутся с уст и сердце боль щемит. О, лучше б жизнь прожить глупей и незаметней, Чем вечно ощущать позорный жар ланит!..
Вот и теперь идет он городом огромным; Вновь скоро Рождество и скоро Новый год. Морозит... Снег хрустит... И силуэтом темным Поспешно тень его озябшая идет.
Повсюду суета... Движение на рынках... Пред конками толпы́, разносчики кричат И машут новыми журналами в картинках. Весь в белом инее Александринский сад.
Здесь бюстов много есть писателей-собратьев... Счастливые! Им нет забот земного дня! И крепко держит их мороз в своих объятьях, Но крепче их металл -- без крови и огня!
И, голову склонив, как бы пугаясь дали, Певец «Светланы» здесь... Остановись, внемли! Ты видишь письмена на сером пьедестале: «Поэзия есть бог в святых мечтах земли!»
А дальше в золотом шеломе Исаакий, Адмиралтейства шпиц вознесся, как стрела. Мороз крепчает всё... Торопится не всякий. И медленно толпа на Невский поплыла.
В редакции тепло. Свет льется из камина. Конторщики гремят «ренгтонкою»... Часы Уныло тикают. К нему идет мужчина, Изящен, надушен, закручены усы.
«У нас довольно есть из вашего... К тому же, Редактор обещал не помещать стихов... Авансы не даем: дела у нас все хуже!» -- Раскланялся, сказал: «pardon» -- и был таков!
И вот поэт опять на улице холодной. Движенье, суета... Зажглись огни вдали... И едут, и идут... И мыслит он голодный: «Поэзия есть бог в святых мечтах земли!»
Толкнулся в новую редакцию. В ней -- то же. И подозрительно курносый господин Смотрел через очки, как будто думал: боже, Уже не сыщик ли от кружковых дружин?
Зашел к приятелю... Тот хмурится -- без денег, Бранит издателя, пальто стащил в ломбард. Опять схватил бронхит, бродя весь день без кенег, И не на что побрить проросших бакенбард.
И вот поэт идет к приятелю другому... Тот -- как сапожник пьян и потчует вином. Напился и поэт. Идет, шатаясь, к дому. И на ночлег попал он в полицейский дом.
Он бредит, он не спит, он брошен в яму волчью, Косматые тела вокруг него легли, И шепчет кто-то злой с иронией и желчью: «Поэзия есть бог в святых мечтах земли!»
Сочельник... В окнах свет. Повсюду на витринах Сверкает мишура для елочных прикрас. Как шумно в улицах! Как людно в магазинах! Трамваи движутся... Уже десятый час!
Нет денег ни гроша у бедного поэта, Все строго ко́сятся, смущаяся его. И в озлоблении он думал: песня спета!.. Не нужен никому! Не надо ничего!..
И, грустный, он пришел в холодную каморку. Насмешливо глядят портреты со стены, Как будто говорят: глодай сухую корку! Забудь, забудь свои осмеянные сны!
И, в бешенстве рукой бессильно потрясая, Бросает он в огонь тетради прошлых дней И говорит, смеясь: «Да, муза дорогая, Поэзия есть зверь, пугающий людей!»
А ночь уже плыла над городом блестящим, Спокойно ночь плыла над льдистою рекой, Плыла над рощами, светила мерзлым чащам, Светила кладбищу усопшею луной.
И там, на небесах, в созвездии Медведиц, В лучистом бисере, в сверкающей пыли Серебряных миров, услышал песнопевец: «Поэзия есть бог в святых мечтах земли!»
Cookies on Poetry Cove