Сон

Мне не спалось. Томителен и жгуч Был темный воздух, словно в устьях печки. Но всё я думал: сколько хочешь мучь Бессонница, а не зажгу я свечки.

Из ставень в стену падал лунный луч, В резные прорываяся сердечки И шевелясь, как будто ожило На люстре всё трехгранное стекло,

Вся зала. В зале мне пришлось с походу Спать в качестве служащего лица. Любя в домашних комнатах свободу, Хозяин в них не допускал жильца

И, указав мне залу по отводу, Просил ходить с парадного крыльца. Я очень рад был этой благодати И поместился на складной кровати.

Не много в Дерпте есть таких домов, Где веет жизнью средневековою, Как наш. И я, признаться, был готов Своею даже хвастаться судьбою.

Не выношу я низких потолков, А тут как купол своды надо мною, Кольчуги, шлемы, ветхие портреты И всякие отжившие предметы.

Но ко всему привыкнешь. Я привык К немного строгой, сумрачной картине. Хозяин мой, уживчивый старик, Жил вдалеке, на новой половине.

Всё в доме было тихо. Мой денщик В передней спал, забыв о господине. Я был один. Мне было душно, жарко, И стекла люстры разгорались ярко.

Пора была глухая. Все легли Давно на отдых. Улицы пустели. Два-три студента под окном прошли И «Gaudeamus igitur» пропели,

Потом опять всё замерло вдали, Один лишь я томился на постели. Недвижный взор мой, словно очарован, К блестящим стеклам люстры был прикован.

На ратуше в одиннадцатый раз Дрогну́ла медь уклончиво и туго. Ночь стала так тиха, что каждый час Звучал как голос нового испуга.

Гляжу на люстру. Свет ее не гас, А ярче стал средь радужного круга. Круг этот рос в глазах моих -- и зала Вся пламенем лазурным засияла.

О ужас! В блеске трепетных лучей Всё желтые скелеты шевелятся, Без глаз, без щек, без носа, без ушей, И скалят зубы, и ко мне толпятся.

«Прочь, прочь! Не нужно мне таких гостей! Ни шагу ближе! Буду защищаться... Я вот как вас!» Ударом полновесным По призракам махнул я бестелесным.

Но вот иные лица. Что за взгляд! В нем жизни блеск и неподвижность смерти. Арапы, трубочисты -- и наряд Какой-то пестрый, дикий. Что за черти?

«У нас сегодня праздник, маскарад,-- Сказал один преловкий,-- но, поверьте, Мы вежливы, хотя и беспокоим. Не спится вам, так мы здесь бал устроим.

Эй! живо там, проклятые! Позвать Сюда оркестр, да вынесть фортепьяны. Светло и так достаточно». Я глядь Вдоль стен под своды: пальмы да бананы!..

И виноград под ними наклонять Стал злак ветвей. По всем углам фонтаны; В них радуга и пляшет и смеется. Таких балов вам видеть не придется.

Но я подумал: «Если не умру До завтрашнего дня, что может статься, То выкину им штуку поутру: Пусть будут немцы надо мной смеяться,

Пусть их смеются, но не по нутру Мне с господами этими встречаться, И этот бал мне вовсе не потребен,-- Пусть батюшка здесь отпоет молебен».

Как завопили все: «За что же гнать Вы нас хотите? Без того мы нищи! Наш бедный клуб! Ужели притеснять Нас станете вы в нашем же жилище?»

-- «Дом разве ваш?» -- «Да, ночью. Днем мы спать Уходим на старинное кладбище. Приказывайте,-- всё, что вам угодно, Мы в точности исполним благородно.

Хотите славы?-- слава затрубит Про Лосева поручика повсюду. Здоровья?-- врач наш так вас закалит, Что плюйте и на зной и на простуду.

Богатства?-- вечно кошелек набит Ваш будет. Денег натаскаем груду. Неси сундук!» Раскрыли -- ярче солнца! Всё золотые, весом в три червонца.

«Что? мало, что ли? Эти вороха Мы просим вас считать ничтожной платой». Смотрю -- кой черт? Да что за чепуха? А, впрочем, что ж? Они народ богатый.

Взяло раздумье. Долго ль до греха! Ведь соблазнят. Уж род такой проклятый. Брать иль не брать? Возьму,-- чего я трушу? Ведь не контракт, не продаю им душу.

Так, стало быть, всё это забирать! Но от кого я вдруг разбогатею? О, что б сказала ты, кого назвать При этих грешных помыслах не смею?

Ты, дней моих минувших благодать, Тень, пред которой я благоговею, Хотя бы ты мой разум озарила! Но ты давно, безгрешная, почила.

«Вам нужно посоветоваться? что ж, И это можно. Мы на всё артисты. Нам к ней нельзя, наш брат туда не вхож; Там страшно,-- ведь и мы не атеисты;

Зато живых мы ставим ни во грош. Вы, например, кажись, не больно чисты. Мы вам покажем то, что видим сами, Хоть с ужасом, духовными очами».

«Вон, вон отсюда!» -- крикнул старший. Вдруг Исчезли все, юркнув в одно мгновенье, И до меня донесся светлый звук, Как утреннего жаворонка пенье,

Да шорох шелка. Ты ли это, друг? Постой, прости невольное смущенье! Всё это сон, какой-то бред напрасный. Так, так, я сплю и вижу сон прекрасный!

О нет, не сон и не обман пустой! Ты воскресила сердца злую муку. Как ты бледна, как лик печален твой! И мне она, подняв тихонько руку,

«Утишь порыв души твоей больной»,-- Сказала кротко. Сладостному звуку Ее речей внимая с умиленьем, Пред светлым весь я трепетал виденьем.

«Мой путь окончен. Ты еще живешь, Еще любви в груди твоей так много, Но если смело, честно ты пойдешь, Еще светла перед тобой дорога.

Тоской о прошлом только ты убьешь Те силы, что даны тебе от Бога. Бесплотный дух, к земному не ревнуя, Не для себя уже тебя люблю я.

Ты помнишь ли на юге тень ветвей И свет пруда, подобный блеску стали, Беседку, стол, скамью в конце аллей?.. Цветущих лип вершины трепетали,

Ты мне читал «Онегина». Смелей Дышала грудь твоя, глаза блистали. Полудитя, сестра моя влетела, Как бабочка, и рядом с нами села.

«А счастье было,-- говорил поэт,-- Возможно так и близко». Ты ответил Ему едва заметным вздохом. Нет! Нет, никогда твой взор так не был светел.

И по щеке у Вари свежий след Слезы прошел. Но ты -- ты не заметил... Да! счастья было в этот миг так много, Что страшно больше и просить у Бога.

С какой тоской боролась жизнь моя Со дня разлуки -- от тебя не скрою. Перед кончиной лишь узнала я, Как нежно ты любим моей сестрою.

В безвестной грусти, слезы затая, Она томится робкою душою. Но час настал. Ее ты скоро встретишь -- И в этот раз, поверь, уже заметишь.

А этого,-- и нежный звук речей, Я слышу, перешел в оттенок строгий,-- Хоть собственную душу пожалей И грешного сокровища не трогай,

Уйди от них -- и не забудь: смелей Ступай вперед открытою дорогой. Прощай, прощай!» -- И вкруг моей постели Опять толпой запрыгали, запели.

Проворно каждый подбежит и мне Трескучих звезд в лицо пригоршню бросит. Как мелкий иней светятся оне, Колеблются -- и ветер их разносит.

Но бросят горсть -- и я опять в огне, И нет конца, никто их не упросит. Шумят, хохочут, едкой злобы полны, И зашатались сами, словно волны.

Вот приутихли. Но во мглу понес Челнок меня, и стала мучить качка. И вижу я: с любовью лижет нос Мне белая какая-то собачка.

Уж тут не помню. Утро занялось, И говорят, что у меня горячка Была дней шесть. Оправившись помалу, Я съехал -- и чертям оставил залу.