Студент

Гляжу на вас я, умница моя, Как на своем болезненном вы ложе Откинулись, раздумие тая, А против вас, со сказочником схоже,

И бормочу и вспоминаю я О временах, как был я молод тоже, Когда не так казалась жизнь пуста,-- И просятся октавы на уста.

Я был студентом. Жили мы вдвоем С товарищем московским в антресоле Родителей его. Их старый дом Стоял близ сада, на Девичьем поле.

Нас старики любили и во всём Предоставляли жить по нашей воле -- Лишь наверху; когда ж сходили вниз, Быть скромными -- таков наш был девиз.

Нельзя сказать, чтоб тяжкие грехи Нас удручали. Он долбил тетрадки Да Гегеля читал; а я стихи Кропал; стихи не выходили гладки.

Но, боже мой, как много чепухи Болтали мы; как нам казались сладки Поэты, нас затронувшие, все: И Лермонтов, и Байрон, и Мюссе.

И был ли я рассеян от природы, Или застенчив, не могу сказать, Но к женщинам не льнул я в эти годы, Его ж и Гегель сам не мог унять;

Чуть женщины лишь не совсем уроды,-- Глядишь, влюблен, уже влюблен опять. На лекции идем -- бранюсь я вволю, А он вприпрыжку по пустому полю.

По праздникам езжали к старикам Различные почтительные лица Из сослуживцев старых и их дам, Бывала также томная девица

Из институтских -- по ее словам, Был Ламартин всех ярче, как денница,-- Две девочки -- и ту, что побледней, Звала хозяйка крестницей своей.

Свершали годы свой обычный круг, Гамле́т-Мочалов сотрясал нас бурно, На фортепьянах игрывал мой друг, Певала Лиза -- и подчас недурно --

И уходила под вечер.-- Но вдруг Судьбы встряхнулась роковая урна. «Вы слышали? А я от них самих. Ведь к Лизаньке присватался жених!

Не говорят худого про него. С имением, хоть небольшого чину; У генерала служит своего, Ведет себя как должно дворянину:

Ни гадких карт, ни прочего чего. Серебряную подарю корзину Я ей свою большую.-- Что ж мне дать? Я крестная, а не родная мать».

Жених! жених! Коляска под крыльцом. Отец и дочка входят с офицером.-- Не вышел ростом, не красив лицом, Но мог бы быть товарищам примером:

Весь раздушон, хохол торчит вихром, Торчат усы изысканным манером, И воротник как жар, и белый кант, И сахара белее аксельбант.

«Вот, Лизанька, Бог дал и женишка! А вы ее, мой милый, берегите: Ребенок ведь! Немножечко дика, Неопытна,-- на нас уж не взыщите».

А мне ее отец: «Вы старика Утешьте, вы и ей не откажите: Мы с Лизою решились вас просить С крестовым братом шаферами быть.

Ты, Лизанька, уж попроси сама, Вы, кажется, друг другу не чужие, Старинной дружбой связаны дома, А с крестным братом даже и родные».

-- «Я вас прошу». -- «Ах, боже, дела тьма. Пора и дальше, люди молодые, И к тетушке мне нужно вас завесть.-- Так по рукам?» -- «Благодарю за честь».

Горит огнями весь иконостас Хрустальное блестит паникадило, И дьякона за хором слышен бас... Она стоит и веки опустила,

Но так бледна, что поражает глаз; Испугана ль она, иль загрустила? Мы стали цепью все, чтобы народ На наших дам не налезал вперед.

«Где ж мой платок? -- старик воскликнул наш.-- Дай мне хоть свой; отдам тебе на бале. Что возишься! Да скоро ли подашь? Ну, дайте вы, хоть вы бы отыскали».

-- «Да не найду». -- «Вот завели cache-cache!» -- «И у меня! И у меня украли!» -- «Обчистили? Народец-то каков!» Вся наша цепь без носовых платков.

Стою да мельком на нее взгляну. Знать, от свечей ей томно -- от угара. И жалко-жалко мне ее одну, Но жалко тож индейского фуляра.--

«А не такую бы ему жену,-- Пожалуй, что она ему не пара». Вот повели кругом их наконец, И я топчусь, держа над ней венец.

Всё кончено. Пустеет Божий храм.-- Подробностей уж не припомню дале, Но помню, что с товарищем я там, У них в дому, на свадебном их бале.

Стою в гостиной полусветлой сам, А музыка гремит, и танцы в зале. Не знаю, что сказать, а предо мной Давнишняя подруга молодой.

«Пойдемте вальс! Вы не хотите? Нет? Но вы должны, -- ведь я вознегодую... Вы сердитесь за давешний ответ?» -- «Я не сержусь; я просто не танцую».

-- «Ну, дайте ж руку! ссориться не след. Та к сердцу ближе. Руку ту -- другую». И без перчатки стала хлопотать, Чтобы с моей руки перчатку снять.

Но тут товарищ мой влетает в дверь: «Вот где они! Куда запропастились! Вас кавалер, как разъяренный зверь, Повсюду ищет. -- Вы б поторопились.

Да ты-то что? Не кисни хоть теперь, Ступай за мной; там словно взбеленились». -- «Нет, уж уволь. Тебе оно под стать, Ты по полю давно привык плясать».

Вот грянула мазурка.-- Я гляжу, Как королева средневекова́я, Вся в бархате, туда, где я сижу, Сама идет поспешно молодая

И говорит: «Пойдемте, я прошу Вас на мазурку». Голову склоняя, Я подал руку. Входим, -- стульев шум, И музыка гремит свое рум-рум.

«Вы, кажется, не в духе?» -- «Я? Ничуть, Напротив, я повеселиться рада В последний раз. -- И молодая грудь Дохнула жарко. -- Мне движенья надо:

Без устали помчимся! отдохнуть Успею после, там, в гортани ада». -- «Да что вы говорите?» -- «Верьте мне, Я не в бреду, и я в своем уме.

А хоть в бреду, безгрешен этот бред! Несчастию не я теперь виною, И говорить о нем уже не след,-- Умру и тайны этой не открою.

Тут маменька виновница всех бед: Распорядиться ей хотелось мною. Я поддалась, всю жизнь свою сгубя.-- Я влюблена давно!» -- «В кого?»-»В тебя!»

И мы неслись под пламенные звуки, И -- боже мой -- как дивно хороша Она была! и крепко наши руки Сжимались, -- и навстречу к ней душа

Моя неслась в томленьи новой муки. «И я тебя люблю! -- едва дыша, Я повторял.-- Что нам людская злоба! Взгляни в глаза мне; твой, -- я твой до гроба!»

Что было дальше, трудно говорить И совестно. Пришлось нам поневоле С товарищем усерднее ходить В дом, где бывали редко мы дотоле.

Тот всё вином старался угостить; Пьешь, и душа сжимается от боли, Да к всенощной спешишь, чтоб как-нибудь Хоть издали разок еще взглянуть.

О сладкий, нам знакомый шорох платья Любимой женщины, о, как ты мил! Где б мог ему подобие прибрать я Из радостей земных? Весь сердца пыл

К нему летит, раскинувши объятья, Я в нем расцвет какой-то находил. Но в двадцать лет -- как несказанно дорог Красноречивый, легкий этот шорох!

Любить всегда отрадно, но писать -- Такая страсть у любящих к чему же? Ведь это прямо дело выдавать, И ничего не выдумаешь хуже.

Казалось бы, ну как не помышлять О брате, об отце или о муже? В затмении влюбленные умы -- И ревностно писали тоже мы.

Я помню живо: в самый Новый год Она мне пишет: «Я одна скучаю. Муж едет в клуб; я выйду у ворот, Одетая крестьянкою, и к чаю

Приду к тебе. Коль спросит ваш народ, Вели сказать, что из родного краю Зашла к тебе кормилицына дочь. Укутаюсь -- и не заметят в ночь».

С товарищем переглянулись мы. Хотя не очень прытки были сами, Но видим ясно: этой кутерьмы И бабушка не разведет бобами.

Практические подлинно умы! Нашли исход: рядиться мужиками! Голубушка! Я звать ее не мог: Я не себя -- ее я поберег.

А время шло. Кто любит так, не знает, Чего он ждет, чем мысль его кипит. Спросите вы у дома, что пылает: Чего он ждет? Не ждет он, а горит,

И темный дым весь искрами мелькает Над ним, а он весь пышет и стоит. Надолго ли огни и искры эти? Надолго ли?-- Надолго ль всё на свете?

Однажды мы сидели наверху С товарищем, витая в думах нежных. Вдруг горничная.-- Весь платок в снегу, Лицо у ней бледнее хлопьев снежных.

«Да что ты?» -- «Всё пропало! Быть греху; Все письма отыскал он в нотах прежних, Да как пошел, -- в столах, в шкапах, в трюмо И в туфлях даже, глядь, -- сидит письмо.

Под крик его и гам тут горьких слез Из девичьей я слышала немало. Не треснул ли ее проклятый пес! Он сам ушел. В испуге написала

Вам тут она.-- Не помню, как донес Меня Господь. Ответ я обещала. Прочтите же; а я пока пойду И за калиткой стану -- подожду».

Читаю: «Всё проведал этот зверь. С тобою он стреляться, верно, станет; И если ты убьешь его теперь -- Тогда, тогда и счастие настанет.

Я верую, ты тоже сердцем верь, Оно меня, я знаю, не обманет. Я убегу в деревню за тобой, И там твоею стану я женой.

А послезавтра в восемь приходи На монастырь и стань там у забора И на калитку с улицы гляди -- Хоть на часок уйду из-под надзора,--

Стой там в тени и терпеливо жди. Как восемь станет бить, приду я скоро. Недаром злые видела я сны! Но верь ты мне, мы будем спасены».

Без опыта, без денег и без сил, У чьей груди я мог искать спасенья? Серебряный я кубок свой схватил, Что подарила мать мне в день рожденья,

И пенковую трубку, что хранил В чехле, как редкость, полную значенья, Был и бинокль туда же приобщен И с репетиром золотой Нортон.

Тебе в могилу тихую привет, Мой старый друг, я, старец, посылаю. Ты был у нас деканом много лет, К тебе, бывало, еду и читаю

Я грешные стихи, пускаясь в свет, И за полночь мы за стаканом чаю Сидим, вникаем в римского певца... Тебя любил и чтил я как отца!

Зачем всю дрянь к наставнику я вез? Но лишь вошел, он крикнул мне: «Что с вами?» Я объяснил как мог, повеся нос, И вдруг, как мальчик, залился слезами.

Меня он обнял и почти донес До кресла. Сам он с влажными глазами И с кроткой речью, полною любви, Стал унимать рыдания мои.

«Спасти ее!» -- я только мог твердить. «Спасти-то нужно вас,-- расстроить эту Безумную попытку. Заложить Немедленно я прикажу карету...

Инспектора вас в карцер посадить Я попрошу на месяц по секрету. Когда своей не жаль вам головы, То хоть ее-то не губите вы».

Давно стою, волнуясь, на часах, И смотрит ярко месяц с тверди синей, Спит монастырский двор в его лучах, С церковных крыш блестит колючий иней.

Удастся ли ей вырваться-то? Ах! И олуха такого быть рабыней! На колокольне ровно восемь бьет; Вот заскрипел слегка снежок... Идет!

Откинула покров она с чела, И месяц светом лик ей обдал чистый. Уже моих колен ее пола Касается своей волной пушистой,

И на плечо ко мне она легла, И разом круг объял меня душистый: И молодость, и дрожь, и красота, И в поцелуе замерли уста.

И я ворвался в этот мир цветов, Волшебный мир живых благоуханий, Горячих слез и уст, речей без слов, Мир счастия и пылких упований,

Где как во сне таинственный покров От нас скрывает всю юдоль терзаний. Нельзя душой и блекнуть и цвести,-- Я в этот миг не мог сказать «прости».

А вам не жаль? Чего? -- спросить бы надо: Что был я глуп, или что стал умней? Какая же за это мне награда? Бывало, точно, и не спишь ночей,

Но сладок был и самый кубок яда; Зато теперь чем дальше, тем горчей: Всё те же рельсы и машина та же, И мчит тебя, как чемодан в багаже.

Дня через два хозяйка за столом Вдруг говорит: «А наши молодые Уехали -- и старики вдвоем Остались. Он сказал, что там большие

В деревне хлопоты у них. Кругом Падеж скота, и есть дела другие. А вы чем сыты, молодой народ, Что капельки вы не берете в рот?»

Затем,-- затем настал конец. А вы Простите, если сказка надоела. Я скоро сам уехал из Москвы, И мне писали: Лиза овдовела.

Поздней искал я милостей вдовы, Но свидеться она не захотела. Болтали -- там... какой-то генерал... А может быть, кто говорил -- соврал.