Талисман

Октавами и повесть, признаюсь! И, полноте, ну что я за писатель? У нас беда -- и, право, я боюсь, Так, ни за что, услышишь: подражатель!

А по размеру, я на вас сошлюсь, И вы нередко судите, читатель. Но что же делать? Видно, так и быть: Бояться волка -- в лес нельзя ходить.

Вы знаете, деревню я люблю И зимний быт. Плохой я горожанин. Я этой жизни душной не терплю, И повестью напомню образ Танин,

Сугробами деревню завалю, Как некогда январский «Москвитянин»... Но,-- виноват, я знаю, вам милей Тверской бульвар неведомых полей!

Вас не займет отлогий косогор, И ветхий храм с безмолвной колокольней, И синий лес по скату белых гор; Не станете вы внутренно довольней

Рассматривать старинный барский двор И в тех местах молиться богомольней; Но, верно, есть в них скрытая печаль: Иначе что ж,-- зачем же мне их жаль?

Там у меня ни близких, ни родни, Но, знать, душе напомнили те горы Места иные, где в былые дни Звучали в замках рыцарские шпоры,

Блистали в окнах яркие огни И дамские роскошные уборы И где теперь -- давно ли был я там?-- Ни зал, ни шпор, ни благородных дам.

Да, всё пройдет своею чередой! Давно ли он, романтиков образчик, Про степь и глушь беседовал со мной? Он был и славный малый и рассказчик;

Но вот вся жизнь его покрыта мглой, Он сам давно улегся в долгий ящик. Но помню я в его рассказах ночь: Я вам рассказ тот передам точь-в-точь.

-- Шестнадцать лет, я помню, было мне. Близ той деревни жил и я когда-то. Не думайте, что я герой вполне, Что жизнь моя страданьями богата.

Пришла пора -- и вздумалось родне Почти ребенка превратить в солдата. Казалось, вдаль стремился я душой, Но я любил, то был обман пустой.

Кто юных лет волнения не знал И первой страсти, пылкой, но послушной, Во дни надежд о счастьи не мечтал С веселием улыбки простодушной,

И кто к ногам судьбы не повергал Кровавых жертв любви великодушной? И всё пройдет, -- нельзя же век любить; Но есть и то, чего нельзя забыть.

Пора, пора из теплого гнезда На зов судьбы далекий подниматься! Смеркался день, вечерняя звезда Вдали зажглась; я начал одеваться.

До их села недальняя езда; Перед отъездом должно распрощаться. Готова тройка, порский снег взвился, И колокольчик жалко залился.

«Пошел, пошел! всего верст двадцать пять; Да льдом поедем, там езда ровнее. Смотри, чтоб нам в село не опоздать, Хотя домой приедем и позднее.

Ты коренной-то не давай скакать». Я нашей тройки не видал дружнее (И вам, я чай, случалось ездить льдом); Да вот и церковь, вот господский дом!

Не стану я описывать фасад Старинного их дома. Из гостиной В стекло балкона виден голый сад С беседкою и сонною куртиной.

Признаться вам, ребяческий мой взгляд Тогда иною занят был картиной, И маменьке, хозяйке дома, чуть Я не забыл примолвить что-нибудь.

Зато она рассыпала слова... (За хлеб и соль ее хвалили миром) Радушная соседка и вдова, Как водится, была за бригадиром;

Ее сынок любимый (голова!) Жил в отпуску усатым кирасиром. Где он теперь, не знаю, право, я; Но что за дочки! -- Чудная семья!

Их было две. Нам должно их назвать: Пожалуй, мы хоть старшую Варварой, Меньшу́ю Александрой станем звать. Они прекрасны были. Чудной парой,

Для всех заметно, любовалась мать; Хоть иногда своей красою старой Блистать хотела, что́ греха таить! Но женщине как это не простить?

Мы младшую оставим: что нам в ней? Она блондинка стройная, положим, Но этот взгляд и смысл ее речей -- Всё говорит, что и лицом пригожим

И талией она горда своей, Что весело ей нравиться прихожим. Зато Варвара -- томная луна, Как ты была прекрасна и скромна!

Ее не раз и прежде я видал, Когда случался близко у соседства Какой-нибудь необычайный бал По случаю крестин или наследства;

Но в этот миг в душе припоминал Я образ, мне знакомый с малолетства,-- И не ошибся: в городе одном Мы с ними жили, рядом был их дом.

Что ж можно лучше выдумать? -- И мать Припомнила ту сча́стливую пору И прочее. Я должен был внимать Хозяйки доброй искреннему вздору.

Сынок меня придумал занимать: Велел привесть любимую мне свору,-- И я хвалил за стать его борзых, А мне, признаться, было не до них.

Я и забыл: день святочный был то. Зажгли огни; мы с Варенькой сидели; Большое блюдо было налито, Дворовые над блюдом песни пели,

И сердце ими было занято, С гаданьями предчувствия кипели. Я посмотрел на милое лицо... И за меня она дала кольцо.

С каким отрадным страхом я внимал Тех вещих песен роковому звуку! Но вот мое кольцо -- я услыхал В моем припеве близкую разлуку:

Как будто я давно о том не знал! Но Варенька мне тихо сжала руку, И капли слез едва сдержать я мог; Но улетел неосторожный вздох.

Другой сосед приехал -- он жених. Но стол готов в диванной с самоваром, И Варенька исчезла. В этот миг Сосед-жених мне был небесным даром:

Им занялись. Я ускользнул от них. «Вы не в столовой?» -- Обдало как варом Меня от этих слов... Но этот взор! О, я вполне ей верил с этих пор!

Мы говорили бог знает о чем: Скучают ли они в своем именьи, О сельском лете, о весне, потом О Шиллере, о музыке и пеньи.

«Я вам спою... Скажите, вам знаком Романс такой-то?» -- В сладком упоеньи Едва-едва касался я земли... Но чай простыл, и самовар снесли.

В столовую я вышел... Боже мой, Какое счастье: заняты гаданьем! И я прошел нарочно пред толпой И тихо скрылся. Чудным обаяньем

Меня влекло за двери. За стеной Дрожали струны сладостным бряцаньем... Нет, я не в силах больше, не могу -- На тайный зов я к милой побегу.

Серебряная ночь гляделась в дом... Она без свеч сидела за роялью. Луна была так хороша лицом И осыпала пол граненой сталью;

А звуки песни разлились кругом Какою-то мучительной печалью: Всё вместе было чувства торжество, Но то была не жизнь, а волшебство.

И, сам не свой, я, наклоняясь, чуть Не покрывал кудрей ее лобзаньем, И жаждою моя горела грудь; Хотелось мне порывистым дыханьем

Всю душу звуков сладостных вдохнуть -- И выдохнуть с последним издыханьем! Дрожали звуки на ее устах, Дрожали слезы на ее глазах.

«Вы знаете,-- сказала мне она,-- Что я владею чудным талисманом? Хотите ли, я буду вам видна Всегда, везде, с луною, за туманом?»

Несбыточным была душа полна, Я счастлив был ребяческим обманом. Что б ни было -- я верил всей душой,-- И для меня слилась она с луной.

Я был вдали, ее я позабыл, Иные страсти овладели мною; Я даже снова искренно любил,-- Но каждый раз, когда ночной порою

Засветится воздушный хор светил,-- Я увлечен волшебницей луною.