Максимилиан

О боже, боже! все народы мне Покорны, как-то -- Азия, Европа, Америка и Африка и... и... И Полинезия. -- На море и на суше

Найдется ли единый человек, Который бы бестрепетно дерзнул Стать пред моими светлыми очами? Уж подлинно в сорочке я родился,

Чего-чего нет только у меня? Здоровья ли? Хоть борода седеет, Но я болезни знаю лишь по слуху -- И силы мне еще не занимать.

Намедни как-то шут мне надоел (А всё он мне по глупости угоден),-- Я дал ему щелчка полушутя, Без памяти бедняга с ног слетел,

И три часа водою отливали. Богатства ли? И поминать не стоит! У мужика иного столько ржи И за сто лет в амбаре не бывало,

Как у меня одних бурмицких зерен, Алмазов, изумрудов, а про деньги Уж я молчу. Про то хоть знают все, А вот про что один я только знаю:

По всем садам моим и по лесам С червонцами да с мелким серебром Сороковые бочки позарыты. Про них молчок. Но драгоценней их

Есть у меня сокровище и клад, Который день и ночь алмазным блеском Горит тихонько -- камень-самоцвет. Клад этот ты, голубка, дочь моя,

Смиренная, прекрасная царевна Анастаси́я. Грешный человек, Я ей отец, а видеть не могу Я равнодушно кротости такой

И красоты девичьей ненаглядной. Уж подлинно что камень-самоцвет: Горит, дрожит и прямо в душу светит И, точно камень, слова не проронит.

Да, я и царь счастливый и отец. Отец счастливый? Максимилиан! Как только ты дерзнул о том помыслить? Знать, у тебя совсем отшибло память,

Что ты забыл ту лютую змею, Которая ехидными зубами Тебе всосалась в сердце и не даст Ему одной минуты отдохнуть.

Чего-чего я над собой не делал: Всех знахарей сзывал и колдунов -- Шептали, обливали и курили. Звал что ни первых в царстве генералов --

Вот хоть Баркаса. -- Старый я осел. И потому осел, что болен я, Душою болен -- этой жгучей, колкой И ядовитой раной. -- Вот и глуп.

Забыл, что люди -- колотушки, пни Да наковальни; куй на них железо, По головам лупи их молотком, А смыслу ты от них не добивайся,

Спроси у пня, что можно ли коню Перелететь овраг семиаршинный? А если заскрыпит да засопит, Так скажет: надо бы ему поглубже

Копыта запускать под чернозем. Где им понять, чего и сам-то я Понять не в силах? Статочная ль вещь... Нет, не могу -- ей-богу, не могу!

Как только вспомню, весь я расхвораюсь, Желчь закипает, разум мой мутится, И слезы злобы горько жгут глаза. Мой сын, мой сын, единственный мой сын,

Престола моего один наследник, Как будто бы в насмешку над моей Высокою судьбой, сын мой Адольф Всему назло один мне непокорен.

Что это? Трубный звук и славы звук. Но славою давно я избалован. Случаются и тут переполохи: Какой-нибудь там забурлит король,

Нам дань свою соскучится платить,-- Так и пошлешь надежных генералов; Побьют, порубят всех, заполонят -- И дело в шляпе. Вот в последний раз

Султан арапов белых возмутился И даже к нам, к столице нашей славной (Гонец донес мне) на два перехода С несметной ратью подступить успел.

Но генерала я послал Баркаса,-- И вот труба победу возвещает. Сегодня в ночь, еще до петухов, Баркас прислал ко мне с веселой вестью.

Теперь с победы прямо все войска Передо мной церемоньяльным маршем Пройдут, -- затем и этот малый трон Велел я для царевны приготовить.

Да что ж она, голубушка моя, Нейдет? -- Ах, эти мамки, няньки! Здорова ли ты, ласточка моя? Вставай и сядь здесь рядом на престоле.

Бывало, мать-покойница твоя, Дебелая была она царица, В торжественные дни всё тут садилась. Что лупите дурацкие белки?

Пойдут войска, -- смотрите, чтоб царевна, Помилуй бог, чего не напугалась. Встань! Это всё из гвардии моей? Всё, государь! Все прочие убиты

Да ранены, а часть линейных войск Отправилась с царевичем Адольфом Преследовать последних беглецов. Наш молодец уж им не даст потачки.

Жаль во́йска, жаль! Петух-боец, не любит петухов И твоему Баркасу генеральский Султан таки в отделку обкургузил?

Молчи, дурак! Вот, подойди к царевне, Развесели ее, да только чур -- Не подпускай своих любимых шуток. Вот ты и знай.

Она смотрела с полным уваженьем И все-таки каталась бы от смеху -- Как на тебя смотрю я.