Бывало, берегом реки Тянули барку бурлаки. И проливали тяжкий пот; Теперь могучий пароход
Их много тащит за собой, Играя пенистой волной И рассыпая колесом Струи, как жемчуг с серебром.
Я вышел на берег крутой И сел на глыбе земляной; У ног моих плескался вал, Струилась весело река,
Челнок убогий рыбака, Как чайка легкая, нырял. Рыбак, обрызганный волной, Поднявши сеть одной рукой,
Другой выбрасывал из ней Налимов, щук и окуней, Яльцов с плотвою и других Не мало рыбок золотых.
Но вот вдали сокрылся челн, Стал тише плеск могучих волн О грудь размытых берегов. Я вспомнил ряд прожитых дней
Суровой юности моей И плакать, плакать был готов: На этом месте умирал Бурлак, которого я знал,
Который дружен был со мной, Как брат от матери одной. Не раз, бывало, встретясь с ним На Волге, голодом томим,
Я брал из рук его кусок Насущный хлеба, на песок Садился, с жадностью съедал, Как все, кто голод испытал,
И вновь по берегу бродил, Красивых раковин искал Или за баркою следил, Когда она навстречу вод
Шла, еле двигаясь вперед. Смотрит солнце с небес, и блестит, и горит, По полям и лугам разливается, Не шелохнется лес, только песня звенит,
Гулким эхом вдали откликается, И не дрогнут листы; у опушки лесной Рожь стоит, словно море спокойное, Полевые цветы над зеленой травой
Наклонились от солнышка знойного. Вдоль по Волге родной с хлебом барка плывет, Слышно, лоцмана крик раздается. Бурлаки во всю мочь налегают вперед,
Только мачта высокая гнется; И шагают они по сыпучим пескам, По горячим и острым каменьям, Оглашая царицу всем русским рекам
За сердце хватающим пеньем: «Ой, подуй ты, непогодушка, Со попутной нам сторонушки, Призакрой ты, солнце жгучее,
Непроглядной темной тучею. Нет в нас больше силы-моченьки. Притомились руки, ноженьки. Разломилась больно спинушка,
Ой, зеленая дубинушка, Ухни!!!» Буйный ветер шумит, грустной песни слова По раздолью полей развевает,
Мачта гнется, трещит, и струной бечева Звонко в берег крутой ударяет. Окончив песню, бурлаки Песчаным берегом реки
Идут и говорят: -- Эх, бог привел бы как-нибудь Скорей до Твери дотянуть И воротиться бы назад
Домой примерно к Покрову! -- Нет, братцы, я не доплыву Теперь до Твери. Видно, мне Не на родимой стороне
Придется голову сложить. К привалу только бы доплыть И там остаться навсегда. Эх ты, проклятая нужда!
Терпел, терпел! а что терпеть? Кажись бы, впору умереть И расквитаться бы с тобой!.. -- Чуть слышно вымолвил больной;
Другой лишь только покачал Своей курчавой головой И хриплым голосом cказал: -- И у меня изныла грудь,
Хоть бы скорее на привал Приплыть, немного отдохнуть; Того гляди, что упадешь И до привала не дойдешь...
-- Ишь, какая беда! -- усмехнулся в ответ Молодой и здоровый детина, -- От работы у вас силы-моченьки нет, У меня вот на сердце кручина,
Да и то уж молчу, видно злая судьба Вместе с нами на свет-то родится. Расскажу про себя: надоела гульба И задумал я, братцы, жениться,
А деньжонок-то нет за душой ни гроша, Нечем свадьбу-то праздновать было. Полюбить -- полюбил... Разгорелась душа, От тоски все сердечко изныло.
Да и было с чего! Верно, девки такой И во сне никому не приснилось. В эту пору, кажись, позапрошлой весной, Мне всем сердцем она полюбилась:
Словно зельем каким, вдруг меня обвела, Красотой ненаглядной своею, Что былинка иссох, стала жизнь не мила, А сказать ей про то не умею...
Только случай один нас друг с дружкою свел. Раз иду я вдоль поля с косою, Сам не помню, какую-то песню завел, Глядь -- Груняшка идет стороною.
Поровнялся я с ней, снял картуз с головы, Поклонился, она улыбнулась И, как вешний цветок из зеленой травы Вдруг во всей красоте развернулась.
Помутился в глазах у меня белый свет, Отуманенных крепкой любовью. Что-то молвил я ей, а она мне в ответ Повела только черною бррвью.
Тут нарвал я цветов и красотке моей Подал их, ни на что не взирая. Вдруг румянцем лицо запылало у ней, Всколыхнулася грудь молодая,
Сбился с милой платок, распустилась коса, Вокруг шеи змеею обвилася, Посмотрела в глаза молодая краса И к плечу мне головкой склонилася.
С этих пор много с ней скоротал я ночей От вечерней до утренней зорюшки, Не спуская с лица молодецких очей, Нагулялся с красавицей вволюшку,
Целовал, миловал, мало горюшка знал, Пока люди не стали смеяться, И тогда, не шутя, я подумывать стал: Как бы нам поскорей повенчаться...
Долго думал-гадал, чем поправить беду, Где казной золотой раздобыться? И надумал вдруг я: в бурлаки, мол, пойду Набурлачу, и можно жениться.
И пошел, пока грудь молодая крепка Да под силу любая работа. Эх, кормилица, матушка Волга-река, Выручай ты меня из заботы!
Эту барку скорей помоги дотянуть, А Деньжонки ужо заведутся, Так свободно вздохнет молодецкая грудь И могу я в деревню вернуться...
Да жениться на ней, -- встосковалась она И по мне, чай, как я, от разлуки... Что за золото, братцы, хозяйка-жена И рабочие крепкие руки!
Но росистой траве только косы звенят, Что ни взмах, то полоска готова, Если тут же встречаешь приветливый взгляд Иль любовное женское слово.
-- На привал! на при-ва-ал! -- громко лоцман вскричал, Ловко к берегу руль направляя... -- Вот тебе и привал! -- тут рассказчик сказал, Мощной грудью вперед налегая,
И запел, что есть мочи, он песню одну, Ту, что деды бурлаки сложили, На святой на Руси ее петь в старину Всех детей и внучат научили:
Еще раз, братцы, враз подналяжем, вперед Свою барку вдоль Волги подвинем!.. С барки лоцман сошел, и на берег крутой Вместе с ним бурлаки поднялися,
Развели огонек, возле ржи золотой, Скинув лапти, они улеглися. Было всем хорошо на траве отдохнуть, О сторонушке вспомнить родимой,
В разговоре живом, наслаждаясь, тянуть Дым из трубки с махоркой любимой. Скоро каша и щи перед ними ключом Над костром в чугунах закипали,
Пообедали все, осенились крестом, И до утра они засыпали. Но один лишь из них в эту пору не спал И пластом на земле раскидался,
То в безумном бреду, горемычный, стонал, То дрожал, то огнем разгорался. Только солнце с небес заходящим лучом Проглянуло над тихой рекою --
Он поднялся с земли, оглянулся кругом И отдался навеки покою. Пела птичка над ним, где-то крикнул петух, Комары с громким писком летали,
За рекою играл на свирели пастух, И травинки о чем-то шептали. Василек голубой, улыбаясь, глядел Сквозь колосья, зерном налитые,
Занималась заря, -- яркий пламень одел И обнял облака золотые. Чудный вечер настал, свет зари потухал, Алой краской в реке отражался,
На крутой на привал вал за валом бежал И алмазами весь рассыпался. Каркнул ворон вдали, а в кустах соловей Выводил бесконечные трели,
И плакучие ивы кудрями ветвей Наклонились и тихо шумели... В костре пылает огонек, Проснулся лоцман, уголек
Достал и трубку закурил; Всех по порядку разбудил Он бурлаков, потом взглянул На мертвеца, его тряхнул
И вдруг в испуге отступил, Перекрестился и вздохнул. К нему от берега реки Сошлися скоро бурлаки,
Судить все стали и рядить, Как с мертвецом теперь им быть? И порешили схоронить Его скорей, чтоб не попасть
В глаза начальству. / -- Эх, напасть! Ну, как наедет становой?! -- Сказал, поникнув головой, Чуть слышно лоцман. / Принесли
Тогда лопаты и земли Нарыли груды. В тот же миг Перед покойником прочли Они какой-то грустный стих
И опустили на руках В сырую землю грешный прах. Покрестились бурлаки, с горячей слезой На могильную насыпь взглянули...
И опять вдоль по Волге пошли, бечевой Дружно барку вперед потянули. Шумит попрежнему река. Пройдут года, пройдут века,
Едва ль изменится она, Все так же будет глубока, Весною в водополь сильна; Все те ж останутся пески,
Где проходили бурлаки; Хоть не останется из них Тогда никто уже в живых... Иной певец сюда придет,
Другие песни запоет, И я на кладбище родном Навек усну глубоким сном, Как наш бурлак, что был убит
Нуждой тяжелой и зарыт Своей бурлацкою семьей. Его могила уж травой Вся заросла, но как живой
Еще, казалось, он лежит У разведенного огня И с грустью смотрит на меня. Кипит пред нами котелок,
И вьется струйкою дымок; Вдали распахана земля, От ветра зыблются поля Высокой рожью, и река
Шумит в песчаных берегах. Туман ложится на полях, По небу ходят облака Из бирюзы и янтаря.
Вся опрокинувшись в волнах Горит вечерняя заря. Бурлак рассказывал мне сам Про жизнь печальную свою,
Я здесь о ней передаю По старой памяти: / -- К полям Родным привык я с детских лет, Он говорил. -- Мой старый дед
Любил меня и баловал. Я рос без матери родной, Отец в столице проживал, Затем убит был на войне.
Когда исполнилося мне Семь лет, в подпаски я попал. Скончался дед, тогда узнал Нужду всеобщую сирот...
Так проходил за годом год. Как сын деревни и полей, Я пас овец и лошадей Да тешил маленьких детей
Игрой веселою в рожок. Со мною жил тогда «Дружок», Собачка верная моя, С которой вместе часто я
Делил последний свой кусок... Потом попал я на завод, Тяжелым молотом там бил, Где как-то немца оскорбил
Словами дерзкими... И год Скитался в городе большом, Не раз без крова... / А потом, Не помню, что-то я украл:
Хотелось мне попасть в тюрьму Вдруг, неизвестно почему, Судья воришку оправдал... И воротился я опять
К себе в деревню... / Ни пахать, И ни косить я не умел, Тогда охоту возымел Итти на Волгу в бурлаки...
И вот по берегу реки С тех пор хожу я много лет И жду конца житейских бед. -- Он этим кончил и затих;
А вечер был все так же тих, И не колыхнется волна... Вот как сказалась старина Давным-давно прошедших дней
Печальной юности моей.
Cookies on Poetry Cove