Скажи мне, По́нтикус, какая польза в том, Что ты, обиженный и сердцем и умом, Богат лишь прадедов и предков образами, Прославивших себя великими делами,
Что видим их везде во храмине твоей? Здесь Гальба без носу, Корванус без ушей; А там, в торжественной Эмилий колеснице, С лавровой ветвию и копием в деснице;
Иль Курии в пыли, в лоскутьях на стене. Что прибыли, что ты, указывая мне Шестом иль хлыстиком на ветхие портреты, Которы у тебя коптятся многи леты,
Надувшись, говоришь: «Смотри, вот предок мой, Начальник римских войск, -- великий был герой! А, это прадед мой, разумный был диктатор! А это дедушка, вот прямо был сенатор!»
А сам ты, внучек, что? Герои на стенах, А ты пред ними ночь всю пьянствуешь в пирах; А ты ложишься спать тогда, как те вставали И к бою со врагом знамена развивали.
Возможно ль Фабию гордиться только тем, Что пред Иракловым взлелеян алтарем И с жизнью получил названье Альборога, Когда сей правнучек законный полубога
Честолюбив и горд лишь славой праотца, А сам вялее, чем падуйская овца? Когда он дряблостью прапрадедов бесславит, Когда его их шлем обыкновенный давит,
Коль тени самые дрожат героев сих С досады, видя лик его между своих? Надменный! титла, род--пустое превосходство! Но дух, великий дух -- вот наше благородство!
Будь Кассий, Павел, Друз, но буди по делам; Показывай их дух, а не портреты нам! Когда в тебе их ум, их дельность, добры нравы, То консул ты иль нет -- достоин вечной славы;
Ты знатен, и тогда с Силаном наравне Ты честь отечеству и мил, бесценен мне; Тогда возрадуюсь тебе, как Озириду! Но чтобы, истинным героям я в обиду,
Их недостойное исчадие почтил! Не будет! я б себя тем вечно посрамил. Что имя? Разве нет вседневного примера, Что говорят, сойдясь с старухой: «Вот Венера!»--
А с карлой: «Вот Атлант!» -- и кличут тигром, львом Негодного щенка с обрубленным хвостом? Рубеллий! трепещи гордиться предков чином: Недолго и тебя прозвать нам Кимерином.
Ты столь возносишься породою своей, Как будто сам и блеск и знатность придал ей. «Я род мой, говоришь, с Цекропа начинаю; А ты из подлости, из черни!» -- Уступаю;
Честь предку твоему и должная хвала! Однако ж эта чернь нам витию дала, Защитника в правах безграмотна дворянства; Однако ж эта чернь, скажу еще без чванства,
Дает блюстителей законов нам, судей, Которы тщанием и тонкостью своей Для пользы общества их узлы разрешают Иль темный оных смысл нередко объясняют;
И ежели Евфрат среди своих брегов Мятется и дрожит от имени орлов, Когда вселенная покорствует римлянам -- То тем одолжены мы храбрым плебеянам.
А ты, скажи мне, чем отечеству служил И что от древнего Цекропа сохранил? Лишь имя... О бедняк! о знатный мой повеса! Ты то же для меня, что истукан Гермеса:
Тот мраморный, а ты, к бесславию, живой -- Вот вся и разница у статуи с тобой. Чем отличаются животны, как не силой? Один конь быстр, горяч; другой ленивый, хилый;
Того, который всех на скачке передит, Следами сыплет огнь и вихрем пыль крутит, Мы хвалим, бережем и ежедневно холим; А клячу за ничто продать на торг отводим,
Хотя б Гарпинова отродия была; Равно и ты презрен, коль знатные дела, Которыми твои прапрадеды сияют, Лишь только нам твою ничтожность озаряют.
Достоинство других нам блеска не дает: От зданья отними столпы -- оно падет; А скромный плющ растет без страха и не гнется, Хотя и срубишь вяз, вкруг коего он вьется.
Итак, желаешь ли уважен быть, любим? Знай долг свой: в брани будь искусен и решим, В семействе друг, в суде покров, защитник правых, И лжесвидетелей, кто б ни были, лукавых,
Забыв и род, и сан, и мощь их, обличай; За истину на всё бестрепетно дерзай, Хотя бы Фаларид, подвигнут адским гневом, Грозил тебе за то вола разжженным чревом:
Нет нужды! Изверг тот, урод, не человек, Кто думает продлить бесчестием свой век! Пускай для них полет свой остановит время; Но жизнь, должайша жизнь без чести тяжко бремя!
Так жизни ль жертвовать, сим нескольким часам, Тем самым, для чего и жизнь любезна нам? Рубеллий! тот уж мертв, кто казни стал достоин, Хотя он и поднесь над устрицами воин,
Которых сотнями глотает на пирах, Хоть всякий день еще купается в водах, Настоянных цветов и амбры ароматом. Когда же наконец ты хитростью, иль златом,
Иль и заслугами взойдешь на верх честей, Став, например, главой обширных областей, Не будь, не будь своим предместникам подобен, Толико ж, как они, мздоимен, горд и злобен;
Не лей союзных кровь, смягчай их горьку часть И в правосудии являй свою лишь власть; Твори, что глас тебе законов возвещает, И помни, что сенат в возмездье обещает:
Отлику или гром! Так, гром, которым он, За слезы вдов, сирот, за их сердечный стон, Сразил Нумитора с жестоким Капитоном, Сих алчных кровопийц!.. Увы! что пользы в оном,
Коль Панса грабит то, что Натта пощадил? Не долго ты, Керип, спокойствие хранил; Неси скорей, бедняк, домашние уборы, Весь скарб под молоток, пока не придут воры;
Продай всё и молчи, а с просьбой не тащись, Иль и с последними ты крохами простись; Хотя и в старину не более щадили Друзей, которых мы мечом усыновили,
Но им сносней была отеческая власть; В то время было что у деток и украсть: Дома их красились Мироновой работой, Сияли золотом еще, не позолотой;
Где кисть Паразия, где Фидия резец Оставили векам в изящном образец. А Верресу соблазн! так, всё сие богатство Украдкой перешло... какое святотатство!..
Бесстыдна Верреса с Антонием в суда. Несчастным сим принес мир более вреда, Чем самая война! Но что похитишь ныне? Заросшие поля, подобные пустыне,
С десяток кобылиц иль пары две волов... Быть может, пастуха, отеческих богов, Быть может, инде бюст -- кумир уединенный; Добыча бедная! но им урон бесценный,
Затем, что это их последнее добро! Грабитель! смело грабь и злато и сребро Трусливых родиян, коринфян умащенных-- Чего бояться их, всех в роскошь погруженных?
Но пощади жнецов, питающих наш град, Столицу праздности, позорищ и прохлад! Но галла ты не тронь, ибернца также бойся; И что взять в Африке? О! там, не беспокойся,
Давно уж Марий был. Страшись, страшись привесть В отчаянье людей, в которых сердце есть! Ты можешь захватить и домы их и селы; Но вырвешь ли из рук их щит, их меч и стрелы?
Булат, булат еще останется при них. Но обратим к тебе, о Понтикус, наш стих. Когда подвластные в тебе увидят друга, Отца и судию; когда твоя супруга
Не будет города и веси обтекать, Чтобы, как Гарпия, несчастных хлеб снедать,-- Тогда, хоть Пикусов будь внучек, я согласен; Пожалуй, выбирай из повестей и басен
Любого в прадеды: пусть будет он Титан, Хоть самый Промефей -- почту твой род и сан. Но если, ослепясь своим высоким саном, Ты будешь не судьей -- мздоимцем и тираном;
Когда ты ликторов секиры притупишь И руки кровию союзных обагришь, Тогда твой знатный род против тебя ж восстанет, Он первый на тебя проклятьем страшным грянет,
И первый мерзости, ты коими покрыт, Как яркий пламенник пред миром озарит: Преступник чем знатней, тем более он винен! Смотри, как Дамазин и гнусен и бесчинен:
Вдоль места, где его почиет предков прах, Летит на шестерне, имея бич в руках! Смотри, как званием возницы он гордится! И кто же? консул сам! кто боле осрамится?
Конечно, в ночь его не сторожит никто; Но месяц с небеси, но звезды видят то! Увидим, погоди, и все, коль скоро минет Срок консульству его; тогда он тогу скинет
И в белый день во всей предстанет славе нам, Возжами бья коней усталых по бокам; Тогда он станет сам ходить уже за ними, И клясться будет он богами не иными,
Как лишь Гипоною, висящей на стене В конюшне у него! «Он молод, -- скажут мне, -- И мы ведь были то ж». Я и не спорю, были! Но с первой бородой себя переменили.
Срок буйства юных лет быть должен короток. Согласен я и в том, что слишком тот жесток, Который молодость ни в чем уж не прощает; Но консула ль простить? того ль, кто посещает
Все подлые места, какие в Риме есть, Тогда как молодость, порода, долг и честь Зовут его на Рейн, на берега Дуная, В Армению, на Нил, где, лавры пожиная,
Он мог бы заслужить бессмертия венец? О Цезарь! где найдешь вождей ты наконец? Ищи, ищи их впредь не в сонме отличенных, Не в Остии -- в местах, разврату посвященных;
Там, там ты их найдешь в толпе бродяг, рабов, Между Цибелиных неистовых жрецов, При бубнах на полу простертых и храпящих; Всяк первый, всякий брат в вертепах сих смердящих.
И всё там общее: стол, чаша и постель; Забыть самих себя -- есть главная их цель. Когда б ты, Понтикус, узнал, что твой служитель, Последний самый раб, попал в сию обитель,
Скажи мне, как бы с ним за это поступил? Конечно бы его надолго заключил В Луканию или в тосканские темницы! Что ж тем, которые бесчестят багряницы?
О век! что и бойцу вменяют в срам и студ, Тем могут щеголять Воллезиус и Брут! Кто родом был знатней Цетега, Катилины? Казалось, не было завидней их судьбины!
Какой просторный был им к славе предков след! Но что ж? в свирепости и галлов превзошед, Они острят мечи и раздувают пламя, Чтоб ночью, развернув мятежническо знамя,
Разрушить, сжечь дома, и храмы, и весь Рим! Но консул бодрствует, преграды ставит им; Стрежет их все шаги, сограждан ободряет, И словом, не мечом, республику спасает.
Кто ж этот, кто отвел от нас враждебный рок? Марк Туллиус, пришлец арпинский, новичок! Но Рим его почтил не теми именами: Он лавры Августа всегда кропил слезами,
А Туллия -- отцом отечества нарек. Кто ж, Понтикус, теперь твой знатный человек? По мне, так лучше будь потомком ты Терсита, Но с мужеством, с душой Ахилла именита!
Cookies on Poetry Cove