Любезный мой камин, товарищ дорогой, Как счастлив, весел я, сидя перед тобой: Я мира суету и гордость забываю, Когда, мой милый друг, с собою рассуждаю.
Что в сердце я храню, я знаю то один. Мне нужды нет, что я не знатный господин, Мне нужды нет, что я на балах не бываю И говорить бонмо насчет других не знаю.
Бомонда правила не чту я за закон, И лишь по имени известен мне бостон. Обедов не ищу, незнаем я; но волен. О милый мой камин! как я живу покоен!
Читаю ли я что, иль греюсь, иль пишу -- Свободой, тишиной, спокойствием дышу. Пусть Глупомотов всё именье расточает И рослых дураков в гусары наряжает;
Какая нужда мне, что он развратный мот? Безмозглов пусть спесив и что он глупый скот Который, свой язык природный презирая, В атласных шлафроках блаженство почитая,
Как кукла рядится, любуется собой, Мня в плен ловить сердца французской головой? Он, бюстов накупив и чайных два сервиза, Желает роль играть парижского маркиза;
А господин маркиз, того коль не забыл, Шесть месяцев назад здесь вахмистром служил. Пусть он дурачится, нет нужды в том нимало. Здесь много дураков и будет и бывало.
Прыгушкин, например, всё счастье ставит в том, Что он в больших домах вдруг сделался знаком, Что прыгать л'екоссес, в бостон играть он знает, Что Адриан его по моде убирает,
Что фраки на него шьет славный здесь Луи, И что с графинями проводит дни свои, Что все они его кузеном называют, И что послы к нему с визитом приезжают.
Но что я говорю, один ли он таков? Бедней его сто раз сосед мой Пустяков, Другим дурачеством Прыгушкину подобен: Он вздумал, что послом он точно быть способен,
И, чтоб яснее то и лучше доказать, Изволил кошелек он сзади привязать И мнит, что тем он стал политик и придворный; А Пустяков, увы! советник лишь надворный.
Вот как ослеплены бываем часто мы, И к суете пустой стремятся все умы; Рассудка здравого и пользы убегаем, Блаженства ищем там, где гибель мы встречаем.
Гордиться, ползать, льстить, всё в свете продавать -- Вот чем стараемся мы время провождать. Неправдою Змеяд достав себе именье, Желает, чтоб к нему имели все почтенье,
И заставляет тех в своей передней ждать, Которых может он, к несчастью, угнетать. Низкопоклон(ов) тут с седою головою, С наморщенным челом, но с подлою душою,
Увидев Катеньку, сердечно рад тому, Что ручку целовать она дает ему, И, низко кланяясь, о том не помышляет, Что Катенькин отец паркеты натирает.
О чем ни вздумаю, на что ни посмотрю -- Иль подлость, иль порок, иль предрассудки зрю. Бедняк, хотя умен, он презрен, угнетаем; Скотинин сущий пень, но всеми уважаем
И, несмотря на всё, на Лизе сговорил, Он женится на ней, хотя ей и немил; Но нужды нет ему, она собой прелестна, А скупость матушки ее давно известна.
За ним же, знают все, двенадцать тысяч душ, Так может ли он быть не бесподобный муж? Он молод, говорят, и света мало знает, Но добр, чувствителен и Лизу обожает.
Она с ним счастливо, конечно, проживет; Несчастна Лизонька, вздыхая, слезы льет И в женихе своем находит лишь урода. Ума нам не дают ни знатная природа,
Ни пышность, ни чины, ни каменны дома, И миллионами нельзя купить ума; Но злато, может быть, пороки позлащает, И милой Лизы мать так точно рассуждает.
«Постой, -- кричит Плутов, -- тебе ль о том судить, Как в свете должно весть себя и жить? Ты молод, так молчи, мораль давно я знаю, Ты с нею гол как мышь, я -- селы покупаю.
Поверь мне, не набьешь стихами кошелька, И гроша не дадут тебе за «Камелька». Я вздора не пишу, а мой карман исправен, Незнаем ты никем, я -- в Петербурге славен,
Ласкают все меня и графы и князья». Плутов! ты всем знаком: о том не спорю я; Но также нет и в том сомненья никакого, Что редко льзя найти бездельника такого,
Что всё имение, деревни, славный дом Пронырством ты достал, Плутов, и воровством. Довольно, не хочу писать теперь я боле, И, не завидуя ничьей счастливой доле,
Стараться буду я лишь только честным быть, Законы почитать, отечеству служить, Любить моих друзей, любить уединенье -- Вот сердца моего прямое утешенье.
Cookies on Poetry Cove