Картина

Уж ночь на Петербург спустила свой покров; Уже на чердаках у многих из творцов Погасла свечка и курилась, И их объятая восторгом голова

На рифмы и слова Сама собой скатилась. Козлова ученик В своем уединеньи,

Сидевший с Гением в глубоком размышленьи, Вдруг слышит стук и крик: «Где, где он? Там? А! Здесь?» -- и видит пред собою Кого ж? -- Князь Ветров шарк ногою!

«Слуга покорнейший! а я, оставя бал, Заехал на часок за собственным к вам делом. Я слышал, в городе вас все зовут Апеллом: Не можете ли вы мне кистию своей

Картину написать? да только поскорей! Вот содержание: Гимен, то есть бог брака, Не тот, что пишется у нас сапун, зевака, Иль плакса, иль брюзга, но легкий, милый бог,

Который бы привлечь и труженика мог,-- Гимен и с ним Амур, всегда в восторге новом, Веселый, миленький, и живчик одним словом, Взяв за руки меня, подводят по цветам,

Разбросанным по всем местам, К прекрасной девушке, боготворимой мною -- Я завтра привезу портрет ее с собою, -- Владычица моя в пятнадцатой весне,

Вручает розу мне; Вокруг нее толпой забавы, игры, смехи; Вдали ж, под миртами, престол любви, утехи, Усыпан розами и весь почти в тени

Дерев, где ветерок заснул среди листочков... Да! не забыть притом и страстных голубочков -- Вот слабый вам эскиз! Чрез два, четыре дни Картина, думаю, уж может быть готова;

О благодарности ж моей теперь ни слова: Докажет опыт вам -- прощайте!» И -- исчез. Проходит ночь; с зарей, разлившей свет с небес, Художник наш за кисть -- старается, трудится:

Что ко лбу перст, то мысль родится, И что черта, То нова красота. Уже творец картины

Свершил свой труд до половины, Как вдруг Почувствовал недуг, И животворна кисть из слабых рук упала.

Минута между тем желанная настала: Князь Ветров женится, хотя картины нет. Уже он райские плоды во браке жнет; Что день, то новый дар в возлюбленной княгине;

Мила, божественна, при всех и наедине. Уж месяц брака их протек И Апеллесову болезнь с собой увлек. Благодаря судьбину,

Искусник наш с постели встал, С усердьем принялся дописывать картину И в три дни дописал. Божественный талант! изящное искусство!

Какой огонь! какое чувство! Но полно, поспешим мы с нею к князю в дом. Князь вышел в шлафроке, нахлучен колпаком, И, сонными взглянув на живопись глазами:

«Я более, -- сказал, -- доволен был бы вами, Когда бы выдумка была Не столь игрива, весела. Согласен я, она нежна, остра, прекрасна,

Но для женатого... уж слишком любострастна! Не можно ли ее поправить как-нибудь?.. Какой мороз! моя ужасно терпит грудь: Прощайте!» Апеллес, расставшись с сумасбродным,

Засел картину поправлять С терпением, артисту сродным; Иное в ней стирать, иное убавлять, Соображался с последним князя вкусом.

Три месяца пробыв картина под искусом, Представилась опять сиятельным глазам; Но, ах! знать, было так угодно небесам: Сиянье их совсем затмилось,

И уж почти ничто в картине не годилось. «Возможно ль?.. Это я? -- Вскричал супруг почти со гневом. -- Вы сделали меня совсем уже Хоревом,

Уж слишком пламенным... да и жена моя Здесь сущая Венера! Нет, не прогневайтесь, во всем должна быть мера!» Так о картине князь судил,

И каждый день он в ней пороки находил. Чем более она висела, Тем более пред ним погрешностей имела, Тем строже перебор от князя был всему:

Уже не взмилились и грации ему, Потом и одр любви, и миртовы кусточки; Потом и нежные слетели голубочки; Потом и смехи все велел закрасить он,

А наконец, увы! вспорхнул и Купидон.