На каменной скале, страшилище природы,
Бесплодный дикий верх вознесшей к небесам,
Цирцея, слез пролив поток,
Отчаянна, бледна, дрожаща, полумертва,
Тоски сердечной жертва,
Свой злой оплакивала рок.
Там, брося -- с высоты бродящий взор на воды
Улисса по следам,
По тьме, по ветру, по волнам
Бегущего, как ей казалось, догоняет.
Уж видеть думает, и в исступленьи сем,
Как бы спокоясь, -- отдыхает;
В прерывчатом вздыхании своем
Обратно так его, рыдая, призывает:
Рушитель моего покою!
Постой, жестокий! -- оглянись!
Не жар твой разделить со мною,
Из сожаленья возвратись,
И ускори хотя мне смерть! --
Любовью сердце умерщвленно,
Но ей оно еще дышит.
Тиран! -- ах! так ли заплаченно
То пламя, что тобой горит?
Рушитель моего покою!
Постой, жестокий! -- оглянись!
Не жар твой разделить со мною,
Из сожаленья возвратись,
И ускори хотя мне смерть!
В таких она словах печаль свою являет;
Но ко волшебству вмиг прибежище берет:
Со воплем всех богов из ада призывает,
Парк, Фурий, Немезис, Цербера, Флегетона,
Гекату злобную и лютого Алктона,
Чтоб возвратили к ней любви ея предмет.
Тут сруб на олтаре кровавом загорелся
Снишедшей молнией и в миг един пожерлся;
Пары сгустилися, покрылся мраком свет,
Остановилося течение планет,
И реки с шумом вспять побегли в вихре зельном.
В жилище сам Плутон содрогся подземельном.