От мира мне не надобно похвал. Друзья простят мне смелость и свободу, С которыми я некогда писал Приветный гимн забытому народу
И яркими чертами рисовал Отважностью блиставшую породу. Раскинул я завесу старины, Чтоб оживить воинственные сны.
Я обновлю их кистию игривой; Осветит их роскошная мечта, Посланница от музы говорливой, Оцепит труд любовь и красота.
Томясь в глуши, с надеждой прихотливой Я полагал, что песни якута Не стихнут вдруг и добрая судьбина Присудит жить им в сердце славянина.
До времени мне не хотелось в свет Пускать моих ребяческих творений. Певец чудес, сражений и побед, Имел к тому я много побуждений,
И все они, конечно, мой секрет. Скажу одно -- молчал я не от лени. Теперь моим разбросанным друзьям Про жизнь свою я повесть передам.
Мой древний род блистал в стенах Рязани; Он славен был и в Думе и в боях. Но я рожден не для тревог и брани -- Мне кровь страшна на дедовских мечах.
Спокойствие -- предел моих желаний, Хоть я искал бессмертия в стихах, Средь области немой и полудикой, При блеске звезд Медведицы Великой.
Сочувствия людского я не знал: Для бедняков оно -- пустое слово; Нам подают приятели фиал. Наполненный водою нездоровой,
А сами пьют дымящийся кристалл -- И тут еще надменно и сурово Глядят в глаза да думают подчас -- Не много ли уж сделано для нас?
Мне знакома святая Мангазея, И прежде, чем задумал на Парнас, -- Я погулял по устью Енисея И посетил его соседку -- Таз;
Ангарские пороги, не робея, Переплывал на ветке я не раз; И весело меж Ленскими столбами Плескался я шумящими волнами.
На береге пустынном Инбака Я первые стихи сложил дитёю И дочери косматой остяка Их напевал вечернею порою,
Уж я тогда слыхал про Ермака, Но занят был природою одною; И на горе, под сению кедра, Ночь светлую сидел я до утра.
Впоследствии настала жизнь иная, Мне от судьбы был горький жребий дан. Я отдыхал, когда ревела Мая, Когда кипел разгневанный Алдан,
Когда волна вилася снеговая, В лицо хлестал неистовый буран; А у жерла пылающей Авачи Я забывал былые неудачи.
На лыжах я в дремучие леса Ходил один, с винтовкой за плечами. Унижет ночь звездами небеса -- Разрою снег привычными руками
И в нем смежу усталые глаза. Питался я убитыми зверями; Нередко же случалось голод свой Мне утолять соснового корой.
Моя душа от горя не черствела; Поэзия сроднилася со мной. В тайге, в снегу, я на бересте смело, С окрепшею от холода рукой,
Писал стихи талинкой обгорелой И заливал их теплою слезой: От радости тогда струились слезы, Что в мире есть талины и березы.
Я размышлял при туче грозовой Иль, северным сияньем освещенный, В бору, в степи, средь тундры моховой, В ущелье скал у пропасти бездонной
И в Шергинском колодце, под землей, Морозами во льдину превращенной. Меня качал Восточный океан, И восходил я на Хамар-Дабан.
Довольно мне скитаться зверем было. Безвременно пробилась седина; Но грудь моя пылает как горнило; Еще душа надеждами полна.
Явилася прекрасная Людмила И поняла пустынника она. На радость ей, в странах Кучума-хана Не смолкнет песнь сибирского баяна!
Cookies on Poetry Cove