Однажды, в городском саду, Над южной славною рекою, В каком-то сладостном чаду Бродил я медленной стопою.
Не грезы светлые во мне Или надежды колдовали; Нет! Был я счастлив, как во сне, Скорей отсутствием печали.
Я только смутно сознавал С невыразимою отрадой, Что томно сад благоухал, Что скучной жизни за оградой
Тогда я не принадлежал. И так, бог весть о чем мечтая, Почти невольно сознавая, Как чуден был июньский день,
Бродил я медленной стопою, Где легкая висела тень Зеленоватой полумглою. Всё в гору, бледною змеею,
Вились меж маленьких лугов Дорожек серые спирали; Высоко надо мной дерев Все листья весело шуршали,
Как будто гордые собой, Что жгучий ветер, пыль и зной Еще доселе не измяли Их шелковистую красу;
А солнце в светлую росу, Казалося, преобразило Потоки золотых лучей: Оно, могучее светило,
Сквозь мягкую игру теней Теперь лишь яркими кругами Блестело на песке местами, Покорно зыбкости ветвей...
Красавец месяц! Гордость года! Июнь! Июнь! Твоей порой, Во дни меж летом и весной, О, как, обласкана тобой,
Ликует радостно природа! Так новобрачная, полна Стыдливости и сладострастья,-- Уже не дева, чуть жена,--
Трепещет на зените счастья. Но из лучистой тьмы дерев -- Где я, как в милом царстве снов, Забылся, тишью упоенный,--
Дорога вывела меня, И, облитый сияньем дня, Я тут очнулся, удивленный, Что до венца горы дошел.
Налево липы отцветали, А там -- сторожка, частокол И луг, где босяки дремали; Направо, голый и крутой,
Во всю длину горы высокой Желтел обрыв; внизу, далёко, Тянулись вербы бахромой; За ними -- лишь простор широкий
Реки, и степи, и лесов, Да синева без облаков. Безбрежность дали, русской дали, О, как ты странно хороша!
Тебя, светлее светлой стали, Однообразнее печали, Как любит русская душа. У волн блестящих океанов
Иль на горах, где средь туманов Мир еле виден и мольбе Доступней, мнится, царь творенья,-- В порывах страстного томленья
Она тоскует по тебе, О даль родимых кругозоров, Где нет преград для жадных взоров, Где ширь небес и ширь полей
В одной сливаются лазури, Где место есть для всех лучей И есть раздолье всякой буре! Залюбовался я, -- но вдруг
Заметил, что со мною рядом Стоит солдат и тусклым взглядом Глядит с унынием вокруг. Как все армейские солдаты,
Он был нерослый, мешковатый, С тупой усталостью в чертах, В мундире грязном, в сапогах Истоптанных... да, слава богу,
Его ли мне изображать? Кому солдатика не знать! На месте постояв немного, Он отошел, но снова стал
И, будто он кого-то ждал, Взглянул пытливо в даль дороги -- Там лишь рой бабочек белел, -- Вернулся он, вновь поглядел
И у обрыва тихо сел, Над самым краем свесив ноги. Я испугался за него. «В уме ли он? Иль отчего
Своею жизнью так играет? Ужели надоело жить? Иль просто он меня желает Своей отвагой удивить... ,
Нет, -- то безумство, не отвага! Там удалец бы оробел». Л у гигантского оврага Невозмутимо он сидел,
Как будто занят созерцаньем Тревожных волн большой реки, Под солнцем брезжущих мерцаньем, Которым искрятся штыки.
Ужаснейшей боясь кручины, Его предупреждать я стал, Что с глыбами той ломкой глины Возможен каждый миг обвал.
Солдатик голову лениво На оклик мой уж повернул, Как вдруг вскочил, рукой махнул И зашагал неторопливо
К дороге, где под сенью лип Ему навстречу, очевидно, Шла женщина: известный тип Кухарки толстой, безобидной, --
Солдатский грузный идеал!.. Он подошел, фуражку снял, Заговорил... Немного стыдно Ей стало; круглая щека
Покрылась краскою густою, И шалью нагло-голубою Играла красная рука... С какой-то нежною отрадой
Я долго им вослед смотрел; И в скучной жизни за оградой О них забыть я не сумел! «Ужели всё? -- читатель спросит.--
Идея где? И где рассказ? Ужели тут поэт всё бросит -- Кухарку, воина и нас? Знать, просто не по силам сказка!
Его измучился Пегас; Как в вешней слякоти савраска, В житейской прозе он увяз! И хорошо еще, быть может:
Ведь повесть... странная была! Никто конца ей не положит Без лишних сцен a la Zola... А уж такие наблюденья
Прискучили и без стихов! И надо ль было песнопенья, Чтоб эту описать любовь? Любовь? .. О нет! Такого слова
Достоин ли простой разврат? Да мог ли жар огня святого Тот грубый чувствовать солдат?» На это, строгий мой читатель,
Мне очень трудно дать ответ! Но даже в словарях «поэт» Отнюдь не значит лишь «мечтатель» Нельзя ж Икаром нам порхать
Всегда, всегда над облаками; Полет опасен меж звездами, И крылья – как легко сломать! Я сам жалею, без сомненья,
Что в светозарном сновиденьи Глаза духовные мои Па берегу реки той славной, Увы! не видели ладьи
Олега, мощного Ильи Иль милой тени Ярославны. Тогда отдался б я вполне Восторгам чистым вдохновенья,
И вы авось внимали б мне С крупицей малой снисхожденья! Но я ль, скажите, виноват, Что и другое ведь бывает?
В общественном саду солдат С своей зазнобою гуляет, И рады все кричать: разврат! Зачем? / В дыму пороховом,
Когда, средь молнии картечи, Гремит атаки славный гром, В ужасном упоеньи сечи, О, поэтическим лицом
Солдат нам кажется победный! Но тут, когда мужик он бедный, Мужик, и только! -- уж не то. Для образованного стада
Таится в горестях отрада, И песен про народ не надо, Когда не мучится никто! Давно не смеет быть счастливым
Никто из русских бедняков. Любовь в народе терпеливом Должна у хладных очагов Томиться горем молчаливым;
Смеяться может лишь порок. Умильно смотрим мы на счастье Того, кого ласкает рок, Но голь, чтоб вызвать в нас участье,
Должна без отдыха страдать! Но, впрочем, будет мне болтать.. В картинах нет нравоученья, Как нет его в цветах полей.
Без всяких, признаюсь, идей, Былые помня впечатленья, Я лишь картинку набросал... И, вместо красок, рифмы взял.
Cookies on Poetry Cove