Ложился солнца луч по городским громадам И плиты улиц тяжким зноем жег, Под звон колоколов свистели пули градом И рвали воздух вдоль и поперек.
Как в море вал кипит, лучам покорный лунным, Шумел народ мятежною толпой, И пушек голосам зловещим и чугунным Песнь «Марсельезы» вторила порой.
По узким улицам и здесь и там мелькали Мундиры, каски и штыки солдат, И чернь, под рубищем храня сердца из стали, Встречала смерть на грудах баррикад;
Там люди, сжав ружье рукой, от крови склизкой, Патрон скусивши задымленным ртом, Что издавать привык лишь крики брани низкой, Взывали: граждане, умрем!
Где ж были вы тогда, в кокардах разноцветных, В батисте тонком, родины сыны, Вожди бульварные, герои битв паркетных, Чьи лица женской красоты полны?
Что делали вы в день, когда средь страшной сечи Святая «сволочь», бедняки, народ Под сабли и штыки, под пули и картечи, Презревши смерть, бросалися вперед?
В тот день, когда Париж был полон чудесами, Смотря тайком на зрелище борьбы, От страха бледные, с заткнутыми ушами, Дрожали вы, как подлые рабы!
О, это потому, что Вольность не маркиза, Одна из тех великосветских дам, Что падают без чувств от каждого каприза И пудрятся, чтоб свежесть дать щекам!
Нет, это женщина с могучими сосцами, С громовой речью, с грубою красой, С огнем в глазах, проворными шагами Ходящая пред шумною толпой.
Ей люб народа крик и вопль кровавой схватки, И барабанов боевой раскат, И запах пороха, и битвы беспорядки, И в мраке ночи воющий набат!
Она лишь с тем предастся сладострастью, Тому прострет объятия любви, Кто черни сын родной, кто полон мощной властью, Кто обоймет ее рукой в крови!
Дитя Бастилии, топча ногою троны, Горячей девой к нам пришла она, И весь народ пять лет, любовью распаленный, С ней тешился без отдыха и сна.
Но ей наскучило быть грубых ласк приманкой, И сбросила она под гром побед Фригийский свой колпак и стала маркитанткой, Любовницей капрала в двадцать лет!
И вот теперь она, прекрасная, нагая, С трехцветным шарфом, к нам опять пришла И, слезы бедняков несчастных отирая, В их душу силу прежнюю влила.
В три дня ее рукой низвергнута корона И брошена к народу с высоты, В три дня раздавлено, как прах, величье трона Под грудой мостовой плиты!
И что ж? -- О стыд! -- Париж великий и свободный, Париж, столь чудный в гневе роковом В тот бурный день, когда грозы народной Над властью грянул беспощадный гром;
Париж с священными минувшего гробами, С великолепием печальных похорон, Со взрытой мостовой, с пробитыми стенами -- Подобием изорванных знамен;
Париж, обвитый лаврами свободы, Кому дивится с завистию мир, Пред кем с почтением склоняются народы, Чье имя чтут, как дорогой кумир,--
Увы, он ныне стал зловонной грязи стоком, Вертепом зла бесстыдного он стал, Куда все мерзости сливаются потоком, Где катится разврата мутный вал;
Салонных шаркунов он сделался притоном: К пустым чинам и почестям жадна, Толпа их бегает из двери в дверь с поклоном, Чтоб выпросить обрывок галуна!
Торгуя честию и теша черни страсти, В нем нагло ходит алчности порок, И каждая рука лохмотьев павшей власти Окровавленный тащит клок!
Так издыхающий далеко от берлоги, Сражен свинцом безжалостным стрелка, Лежит кабан; под жгучим солнцем ноги Он вытянул, и пена с языка
Струится с кровию... Уж он не рвет капкана, Он замер в нем... Вздрогнул последний раз И умер, пасть открыв кровавую, как рана... И вот труба победно раздалась:
Тогда, как волн ряды, собак свирепых стая Рванулась вдруг, и слышен там и тут В долине резкий гул их смешанного лая, Как будто псы пронзительно зовут:
«Пойдем, пойдем! Кабан лежит сраженный в поле! Теперь настал победы жданный миг, Нас цепь охотника не сдерживает боле, Он наш, он наш! точите острый клык!»
И, бросившись на труп в порыве алчной злобы И когтем и клыком готовая терзать, Вся свора роется внутри его утробы, И каждый пес спешит кусок урвать,
Чтоб, встретившись потом на псарне с сукой жадной, Открыв в крови дымящуюся пасть, Ей бросить кость, издавши вой злорадный: «Вот и моя в добыче часть!»
Cookies on Poetry Cove