Никогда хохлатый коршун Не спускается в пустыне Над пораненным бизоном Без того, чтоб на добычу
И второй не опустился; За вторым же в синем небе Тотчас явится и третий, Так что вскорости от крыльев
Собирающейся стаи Даже воздух потемнеет. И беда одна не ходит: Сторожат друг друга беды;
Чуть одна из них нагрянет, -- Вслед за ней спешат другие И, как птицы, вьются, вьются Черной стаей над добычей,
Так что белый свет померкнет От отчаянья и скорби. Вот опять на хмурый север Мощный Пибоан вернулся!
Ледяным своим дыханьем Превратил он воды в камень На реках и на озерах. С кос стряхнул он хлопья снега,
И поля покрылись белой, Ровной снежной пеленою, Будто сам Владыка Жизни Сгладил их рукой своею.
По лесам, под песни вьюги, Зверолов бродил на лыжах; В деревнях, в вигвамах теплых, Мирно женщины трудились,
Молотили кукурузу И выделывали кожи; Молодежь же проводила Время в играх и забавах,
В танцах, в беганье на лыжах. Темным вечером однажды Престарелая Нокомис С Миннегагою сидела
За работою в вигваме, Чутко слушая в молчанье, Не идет ли Гайавата, Запоздавший на охоте.
Свет костра багряной краской Разрисовывал их лица, Трепетал в глазах Нокомис Серебристым лунным блеском,
А в глазах у Миннегаги -- Блеском солнца над водою; Дым, клубами собираясь, Уходил в трубу над ними,
По углам вигвама тени Изгибалися за ними. И открылась тихо-тихо Занавеска над порогом;
Ярче пламя запылало, Дым сильней заволновался И две женщины безмолвно, Без привета и без зова,
Чрез порог переступили, Проскользнули по вигваму В самый дальний, темный угол, Сели там и притаились.
По обличью, по одежде Это были чужеземки; Бледны, мрачны были обе, И с безмолвною тоскою,
Содрогаясь, как от стужи, Из угла они глядели. То не ветер ли полночный Загудел в трубе вигвама?
Не сова ли, Куку-кугу, Застонала в мрачных соснах? Голос вдруг изрек в молчанье: «Это мертвые восстали,
Это души погребенных К вам пришли из Стран Понима, Из страны Загробной Жизни!» Скоро из лесу, с охоты,
Возвратился Гайавата, Весь осыпан белым снегом И с оленем за плечами. Перед милой Миннегагой
Он сложил свою добычу И теперь еще прекрасней Показался Миннегаге, Чем в тот день, когда за нею
Он пришел в страну Дакотов, Положил пред ней оленя В знак своих желаний тайных, В знак своей любви сердечной.
Положив, он обернулся, Увидал в углу двух женщин И сказал себе: «Кто это? Странны гостьи Миннегаги!»
Но расспрашивать не стал их, Только с ласковым приветом Попросил их разделить с ним Кров его, очаг и пищу.
Гостьи бледные ни слова Не сказали Гайавате; Но когда готов был ужин И олень уже разрезан,
Из угла они вскочили, Завладели лучшей долей, Долей милой Миннегаги, Не спросясь, схватили дерзко
Нежный, белый жир оленя, Съели с жадностью, как звери, И опять забились в угол, В самый дальний, темный угол.
Промолчала Миннегага, Промолчал и Гайавата, Промолчала и Нокомис; Лица их спокойны были.
Только Миннегага тихо Прошептала с состраданьем, Говоря: «Их мучит голод; Пусть берут, что им по вкусу,
Пусть едят, -- их мучит голод». Много зорь зажглось, погасло, Много дней стряхнули ночи, Как стряхают хлопья снега
Сосны темные на землю; День за днем сидели молча Гостьи бледные в вигваме; Ночью, даже в непогоду,
В ближний лес они ходили, Чтоб набрать сосновых шишек, Чтоб набрать ветвей для топки, Но едва светало, снова
Появлялися в вигваме. И всегда, когда с охоты Возвращался Гайавата, В час, когда готов был ужин
И олень уже разрезан, Гостьи бледные бесшумно Из угла к нему кидались, Не спросясь, хватали жадно
Нежный, белый жир оленя, -- Долю милой Миннегаги, -- И скрывались в темный угол. Никогда не упрекнул их
Даже взглядом Гайавата, Никогда не возмутилась Престарелая Нокомис, Никогда не показала
Недовольства Миннегага; Все они терпели молча, Чтоб права святые гостя Не нарушить грубым взглядом,
Не нарушить грубым словом. В полночь раз, когда печально Догорал костер, краснея, И мерцал дрожащим светом
В полусумраке вигвама, Бодрый, чуткий Гайавата Вдруг услышал чьи-то вздохи, Чьи-то горькие рыданья.
С ложа встал он осторожно, Встал с косматых шкур бизона И, отдернувши над ложем Из оленьей кожи полог,
Увидал, что это Тени, Гостьи бледные, вздыхают, Плачут в тишине полночной. И промолвил он: «О гостьи!
Что так мучит ваше сердце? Что рыдать вас заставляет? Не Нокомис ли вас, гостьи, Ненароком оскорбила?
Иль пред вами Миннегага Позабыла долг хозяйки?» Тени смолкли, перестали Горько сетовать и плакать
И сказали тихо-тихо: «Мы усопших, мертвых души, Души тех, что жили с вами; Мы пришли из Стран Понима,
С островов Загробной Жизни, Испытать вас и наставить. Вопли скорби достигают К нам, в Селения Блаженных;
То живые погребенных Призывают вновь на землю, Мучат нас бесплодной скорбью; И вернулись мы на землю,
Но узнали скоро, скоро, Что везде мы только в тягость, Что для всех мы стали чужды: Нет нам места, -- нет возврата
Мертвецам из-за могилы! Помни это, Гайавата, И скажи всему народу, Чтоб отныне и вовеки
Вопли их не огорчали Отошедших в мир Понима, К нам, в Селения Блаженных. Не кладите тяжкой ноши
С мертвецами в их могилы, -- Ни мехов, ни украшений, Ни котлов, ни чаш из глины, -- Эта ноша мучит духов.
Дайте лишь немного пищи, Дайте лишь огня в дорогу. Дух четыре грустных ночи И четыре дня проводит
На пути в Страну Понима; Потому-то и должны вы Над могилами усопших С первой ночи до последней
Жечь костры неугасимо, Освещать дорогу духам, Озарять веселым светом Их печальные ночлеги.
Мы идем, прости навеки, Благородный Гайавата! И тебя мы искушали, И твое терпенье долго
Мы испытывали дерзко, Но всегда ты оставался Благородным и великим. Не слабей же, Гайавата,
Не слабей, не падай духом: Ждет тебя еще труднее И борьба и испытанье!» И внезапно тьма упала
И наполнила жилище, Гайавата же в молчанье Услыхал одежды шорох, Услыхал, что кто-то поднял
Занавеску над порогом, Увидал на небе звезды И почувствовал дыханье Зимней полночи морозной,
Но уже не видел духов, Теней бледных и печальных Из далеких Стран Понима, Из страны Загробной Жизни.
Cookies on Poetry Cove