По заливу Гитчи-Гюми, Светлых вод Большого Моря, С длинной удочкой из кедра, Из коры крученой кедра,
На березовой пироге Плыл отважный Гайавата. Сквозь слюду прозрачной влаги Видел он, как ходят рыбы
Глубоко под дном пироги: Как резвится окунь, Сава, Словно солнца луч сияя; Как лежит на дне песчаном
Шогаши, омар ленивый, Словно дремлющий тарантул. На корме сел Гайавата С длинной удочкой из кедра;
Точно веточки цикуты, Колебал прохладный ветер Перья в косах Гайаваты. На носу его пироги
Села белка, Аджидомо; Точно травку луговую, Раздувал прохладный ветер Мех на шубке Аджидомо.
На песчаном дне на белом Дремлет мощный Мише-Нама, Царь всех рыб, осетр тяжелый, Раскрывает жабры тихо,
Тихо водит плавниками И хвостом песок взметает. В боевом вооруженье, -- Под щитами костяными
На плечах, на лбу широком, В боевых нарядных красках -- Голубых, пурпурных, желтых, -- Он лежит на дне песчаном;
И над ним-то Гайавата Стал в березовой пироге С длинной удочкой из кедра. «Встань, возьми мою приманку! --
Крикнул в воду Гайавата, -- Встань со дна, о Мише-Нама, Подымись к моей пироге, Выходи на состязанье!»
В глубину прозрачной влаги Он лесу свою забросил, Долго ждал ответа Намы, Тщетно ждал ответа Намы
И кричал ему все громче: «Встань, Царь рыб, возьми приманку!» Не ответил Мише-Нама. Важно, медленно махая
Плавниками, он спокойно Вверх смотрел, на Гайавату, Долго слушал без вниманья Крик его нетерпеливый,
Наконец сказал Кенозе, Жадной щуке, Маскенозе: «Встань, воспользуйся приманкой, Оборви лесу нахала!»
В сильных пальцах Гайаваты Сразу удочка согнулась; Он рванул ее так сильно, Что пирога дыбом встала,
Поднялася над водою, Словно белый ствол березы С резвой белкой на вершине. Но когда пред Гайаватой
На волнах затрепетала, Приближаясь, Маскеноза, -- Гневом вспыхнул Гайавата И воскликнул: «Иза, иза!
Стыд тебе, о Маскеноза! Ты лишь щука, ты не Нама, Не тебе я кинул вызов!» Со стыдом на дно вернулась,
Опустилась Маскеноза; А могучий Мише-Нама Обратился к Угудвошу, Неуклюжему Самглаву:
«Встань, воспользуйся приманкой, Оборви лесу нахала!» Словно белый, полный месяц, Встал, качаясь и сверкая,
Угудвош, Самглав тяжелый, И, схватив лесу, так сильно Закружился вместе с нею, Что вверху, в водовороте,
Завертелася пирога, Волны, с плеском разбегаясь, По всему пошли заливу, А с песчаных белых мелей,
С отдаленного прибрежья, Закивали, зашумели Тростники и длинный шпажник. Но когда пред Гайаватой
Из воды поднялся белый И тяжелый круг Самглава, Громко крикнул Гайавата: «Иза, иза! Стыд Самглаву!
Угудвош ты, а не Нама, Не тебе я кинул вызов!» Тихо вниз пошел, качаясь И блестя, как полный месяц,
Угудвош прозрачно-белый, И опять могучий Нама Услыхал нетерпеливый, Дерзкий вызов, прозвучавший
По всему Большому Морю. Сам тогда он с дна поднялся, Весь дрожа от дикой злобы, Боевой блистая краской
И доспехами бряцая, Быстро прыгнул он к пироге, Быстро выскочил всем телом На сверкающую воду
И своей гигантской пастью Поглотил в одно мгновенье Гайавату и пирогу. Как бревно по водопаду,
По широким черным волнам, Как в глубокую пещеру, Соскользнула в пасть пирога. Но, очнувшись в полном мраке,
Безнадежно оглянувшись, Вдруг наткнулся Гайавата На большое сердце Намы: Тяжело оно стучало
И дрожало в этом мраке. И во гневе мощной дланью Стиснул сердце Гайавата, Стиснул так, что Мише-Нама
Всеми фибрами затрясся, Зашумел водой, забился, Ослабел, ошеломленный Нестерпимой болью в сердце.
Поперек тогда поставил Легкий челн свой Гайавата, Чтоб из чрева Мише-Намы, В суматохе и тревоге,
Не упасть и не погибнуть. Рядом белка, Аджидомо, Резво прыгала, болтала, Помогала Гайавате
И трудилась с ним все время. И сказал ей Гайавата: «О мой маленький товарищ! Храбро ты со мной трудилась,
Так прими же, Аджидомо, Благодарность Гайаваты И то имя, что сказал я: Этим именем все дети
Будут звать тебя отныне!» И опять забился Нама, Заметался, задыхаясь, А потом затих -- и волны
Понесли его к прибрежью. И когда под Гайаватой Зашуршал прибрежный щебень, Понял он, что Мише-Нама,
Бездыханный, неподвижный, Принесен волной к прибрежью. Тут бессвязный крик и вопли Услыхал он над собою,
Услыхал шум длинных крыльев, Переполнивший весь воздух, Увидал полоску света Меж широких ребер Намы
И Кайошк, крикливых чаек, Что блестящими глазами На него смотрели зорко И друг другу говорили:
«Это брат наш, Гайавата!» И в восторге Гайавата Крикнул им, как из пещеры: «О Кайошк, морские чайки,
Братья, сестры Гайаваты! Умертвил я Мише-Наму, -- Помогите же мне выйти Поскорее на свободу,
Рвите клювами, когтями Бок широкий Мише-Намы, И отныне и вовеки Прославлять вас будут люди,
Называть, как я вас назвал!» Дикой, шумной стаей чайки Принялися за работу, Быстро щели проклевали
Меж широких ребер Намы, И от смерти в чреве Намы, От погибели, от плена, От могилы под водою
Был избавлен Гайавата. Возле самого вигвама Стал на берег Гайавата; Тотчас кликнул он Нокомис,
Вызвал старую Нокомис Посмотреть на Мише-Наму: Мертвый он лежал у моря, И его клевали чайки.
«Умертвил я Мише-Наму, Победил его! -- сказал он. -- Вон над ним уж вьются чайки. То друзья мои, Нокомис!
Не гони их прочь, не трогай: Я от смерти в чреве Намы Был сейчас избавлен ими. Пусть они свой пир окончат,
Пусть зобы наполнят пищей; А когда, с заходом солнца, Улетят они на гнезда, Принеси котлы и чаши,
Заготовь к зиме нам жиру». И Нокомис до заката Просидела на прибрежье. Вот и месяц, солнце ночи,
Встал над тихою водою, Вот и чайки с шумным криком, Кончив пир свой, поднялися, Полетели к отдаленным
Островам на Гитчи-Гюми, И сквозь зарево заката Долго их мелькали крылья. Мирным сном спал Гайавата;
А Нокомис терпеливо Принялася за работу И трудилась в лунном свете До зари, пока не стало
Небо красным на востоке. А когда сменило солнце Бледный месяц, с отдаленных Островов на Гитчи-Гюми
Воротились стаи чаек, С криком кинулись на пищу. Трое суток, чередуясь С престарелою Нокомис,
Чайки жир срывали с Намы. Наконец меж голых ребер Волны начали плескаться, Чайки скрылись, улетели,
И остались на прибрежье Только кости Мише-Намы.
Cookies on Poetry Cove