В воскресенье, раньше литургии, Раньше звона раннего, сидели На скамье, под ветхой белой хатой, Мать да сын -- и на море глядели.
- Милый сын, прости старухе старой: Расскажи ей, отчего скучаешь, -- Головой, до времени чубарой, Сумрачно и горестно качаешь?
Милый сын мой, в праздник люди кротки, Небо ясно, горы в небе четки, Синь залив, долины золотятся, Сквозь весенний тонкий пар глядятся.
- Был я, мать, в темнице в Цареграде, В кандалах холодных, на затворе, За железной ржавою решеткой, Да зато под ней шумело море.
Море пеной рассыпало гребни По камням на мелком сизом щебне, И на щебне этом чьи-то дети, Дети в красных фесочках, играли...
- Милый сын! Не дети: чертенята. -- Мать, молчи. Я чахну от печали. В воскресенье, после литургии, После полдня, к мужу подходила
Статная нарядная хозяйка, Ласково за стол его просила. Он сидел под солнцем, непокрытый, Черный от загара и небритый,
Тер полою красного жупана По горячей стали ятагана. -- Господин! Что вижу? Ты -- в работе, Двор не прибран, куры на омете,
Ослик бродит, кактус обгрызает, Ян все утро с крыши не слезает. Господин мой! Чем ты недоволен? Ты ль не счастлив, не богат, не волен?
-- Был, жена, я в пытке и на дыбе, Восемь лет из плена видел воду, Белый парус в светлых искрах зыби, Голубые горы -- и свободу...
-- Господин! Свободу? Из темницы? -- Замолчи. Пират вольнее птицы. В воскресенье Божье, на закате Было пусто в темной старой хате...
Кто добром разбойника помянет? Как-то он на Страшный суд предстанет?
Cookies on Poetry Cove