В летний вечер, в полнолунье, В незапамятное время, В незапамятные годы, Прямо с месяца упала
К нам прекрасная Нокомис, Дочь ночных светил, Нокомис. Как дитя, она играла, На ветвях на виноградных
Меж подруг своих качалась, И одна из них, сгорая Злобой ревности и мести, Эти ветви подрубила,
И на Мускодэ упала, На цветущую долину, Замирая от испуга, Летним вечером Нокомис.
«Вон звезда упала с неба!» -- Говорил народ в селеньях. Там, на мягких мхах и травах, Там, среди стыдливых лилий,
В тихой Мускодэ, в долине, В звездном блеске, в лунном свете, Стала матерью Нокомис, Назвала дочь первородной --
Назвала ее Веноной, И, как лилия в долине, Расцвела ее Венона: Стала гибкой, стала стройной,
Точно лунный свет прекрасной, Точно звездный отблеск нежной. И Нокомис часто стала Говорить, твердить Веноне:
«О, страшись, остерегайся Мэджекивиса, Венона! Никогда его не слушай, Не гуляй одна в долине,
Не ложись в траве меж лилий!» Но не слушалась Венона, Не внимала мудрой речи, И пришел к ней Мэджекивис,
Темным вечером подкрался, С тихим шепотом склоняя На лугу цветы и травы. Там прекрасная Венона
Меж цветов одна лежала, Там нашел ее коварный Ветер Западный -- и начал Очаровывать Венону
Сладкой речью, нежной лаской, -- И родился сын печали, Нежной страсти и печали, Дивной тайны -- Гайавата.
Так родился Гайавата; А коварный Мэджекивис, Бессердечный Мэджекивис Уж покинул дочь Нокомис,
И недолго после билось Сердце нежное Веноны: Умерла она в печали. Долго с криками рыдала,
Долго плакала Нокомис: «О, зачем жестокий Погок Не меня унес с собою? Лучше б мне лежать в могиле!
Вагономин, вагономин!» На прибрежье Гитчи-Гюми, Светлых вод Большого Моря, С юных дней жила Нокомис,
Дочь ночных светил, Нокомис. Позади ее вигвама Темный лес стоял стеною -- Чащи темных, мрачных сосен,
Чащи елей в красных шишках, А пред ним прозрачной влагой На песок плескались волны, Блеском солнца зыбь сверкала
Светлых вод Большого Моря. Там, в тиши лесов и моря, Внука нянчила Нокомис, В люльке липовой качала,
Устланной кугой и мохом, Крепко связанной ремнями, И, качая, говорила: «Спи! А то отдам медведю!»
Там, баюкая, певала: «Эва-ия, мой совенок! Что там светится в вигваме? Чьи глаза блестят в вигваме?
Эва-ия, мой совенок!» Много-много рассказала О звездах ему Нокомис: Показала хвост кометы, --
Ишкуду в огнистых косах, Показала Танец Духов, Их блистающие рати В небесах Страны Полночной,
В Месяц Лыж морозной ночью; Показала серебристый Путь всех призраков и духов -- Белый путь на темном небе,
Полном призраков и духов. Вечерами, теплым летом, У дверей сидел малютка, Слушал тихий ропот сосен,
Слушал тихий плеск прибоя, Звуки дивных слов и песен: «Минни-вава!» -- пели сосны, «Мэдвэй-ошка!» -- пели волны.
Видел мушку, Ва-ва-тэйзи, Что, сверкая белой искрой, Светит в сумраке вечернем Над травою и кустами,
И тихонько пел ей песню, Что Нокомис научила: «Ва-ва-тэйзи, Ва-ва-тэйзи! Крошка, огненная мушка,
Крошка, белый огонечек! Потанцуй еще немножко, Посвети мне, попрыгунья, Белой искоркой своею:
Скоро я в постельку лягу, Скоро я закрою глазки!» Видел, как над Гитчи-Гюми, Отражаясь в Гитчи-Гюми,
Подымался полный месяц, Видел тень на нем и пятна И шептал: «Что там, Нокомис?» А Нокомис отвечала:
«Раз один сердитый воин Подхватил старуху-бабку И швырнул ее на небо, Зашвырнул на месяц прямо.
Так она там и осталась». Видел радугу на небе, На востоке, и тихонько Говорил: «Что там, Нокомис?»
А Нокомис отвечала: «Это Мускодэ на небе; Все цветы лесов зеленых, Все болотные кувшинки,
На земле когда увянут, Расцветают снова в небе». Если сов он слышал в полночь, -- Вой и хохот в чаще леса,
Он дрожа кричал: «Кто это?» Он шептал: «Что там, Нокомис?» А Нокомис отвечала: «Это совы собралися
И по-своему болтают, Это ссорятся совята!» Так малютка, внук Нокомис, Изучил весь птичий говор,
Имена их, все их тайны: Как они вьют гнезда летом, Где живут они зимою; Часто с ними вел беседы,
Звал их всех: «мои цыплята». Всех зверей язык узнал он, Имена их, все их тайны: Как бобер жилище строит,
Где орехи белка прячет, Отчего резва косуля, Отчего труслив Вабассо; Часто с ними вел беседы,
Звал их: «братья Гайаваты». И рассказчик сказок Ягу, Говорун, хвастун великий, Много по свету бродивший,
Верный друг Нокомис старой, Сделал лук для Гайаваты: Лук из ясеня он сделал, Стрелы сделал он из дуба,
Наконечники -- из яшмы, Тетиву -- из кожи лани. И сказал он Гайавате: «Ну, мой сын, иди скорее
В лес, где держатся олени. Застрели-ка там косулю С разветвленными рогами». Гордо взял свой лук и стрелы
Гайавата и отважно В лес пустился; птицы звонко Пели, по лесу порхая. «Не стреляй в нас, Гайавата!» --
Опечи пел красногрудый; «Не стреляй в нас, Гайавата!» -- Пел Овейса синеперый. На дубу над Гайаватой
Вниз и вверх скакала белка, Меж зеленых листьев дуба С кашлем прыгала, смеялась И, смеясь, пробормотала:
«Пощади, о Гайавата!» И вприпрыжку белый кролик Робко бросился с тропинки, Стал вдали на задних лапках
И охотнику промолвил Хоть и в шутку, но трусливо: «Пощади, о Гайавата!» Но не слушал Гайавата, --
Точно сонный, брел он лесом, Думал только об олене, След его искал глазами, След, что вел к речному броду,
По тропе к речному броду. За ольховыми кустами Сел и выждал он оленя, Увидал два глаза в чаще,
Увидал над ней два рога, Ноздри, поднятые к ветру, Увидал и морду зверя Под листвою, в пятнах света,
И, как легкий лист березы, Сердце в нем затрепетало, Как ольха, весь задрожал он, Увидав над бродом зверя.
На одно колено ставши, Он прицелился в оленя. Только ветка шевельнулась, Только листик закачался,
Но олень уж встрепенулся, Отшатнувшись, топнул в землю, Чутко встал, подняв копыто, Прыгнул, точно ждал удара.
Ах, он шел навстречу смерти! Как оса, стрела запела, Как оса, в него впилася! Мертвый он лежал у брода,
Меж деревьев, над рекою; Сердце в нем уже не билось, Но зато у Гайаваты Сердце так и трепетало,
Как домой он нес оленя И ему рукоплескали Старый Ягу и Нокомис. Из оленьей пестрой шкуры
Внуку плащ Нокомис сшила, Созвала соседей в гости, Пир дала в честь Гайаваты. Вся деревня собралася,
Все соседи называли Гайавату храбрым, сильным -- Сон-джи-тэгэ, Ман-го-тэйзи!
Cookies on Poetry Cove