Вот к дому, катя по аллеям,
с нахмуренным Яшкой --
с лакеем,
подъехал старик, отставной генерал с деревяшкой.
Семейство,
чтя русский
обычай, вело генерала для винного действа
к закуске.
Претолстый помещик, куривший сигару,
напяливший в полдень поддевку,
средь жару
пил с гостем вишневку.
Опять вдохновенный,
рассказывал, в скатерть рассеянно тыча окурок,
военный
про турок.
«Приехали в Яссы...
Приблизились к Турции...»
Вились вкруг террасы
цветы золотые настурции.
Взирая
на девку блондинку,
на хлеб полагая
сардинку,
кричал / генерал: / «И под хохот громовый
проснувшейся пушки
ложились костьми батальоны»...
В кленовой
аллее носились унылые стоны
кукушки.
Про душную страду
в полях где-то пели
так звонко.
Мальчишки из саду
сквозь ели,
крича, выгоняли теленка.
«Не тот, так другой / погибал, / умножались
могилы», --
кричал, / от вина огневой... / Наливались
на лбу его синие жилы.
«Нам страх был неведом...
Еще на Кавказе сжигали аул за аулом»...
С коричневым пледом
и стулом
в аллее стоял, / дожидаясь,
надутый лакей его, Яшка.
Спускаясь
с террасы, военный по ветхим ступеням стучал / деревяшкой.