Мелькают прохожие, санки...
Идет обыватель из лавки
весь бритый, старинной осанки...
Должно быть, военный в отставке.
Калошей стучит по панели,
мальчишкам мигает со смехом
в своей необъятной шинели,
отделанной выцветшим мехом.
Он всюду, где жизнь, -- и намедни
Я встретил его у обедни.
По церкви ходил он с тарелкой...
Деньгою позвякивал мелкой...
Все знают: про замысел вражий,
он мастер рассказывать страсти...
Дьячки с ним дружатся -- и даже
квартальные Пресненской части.
В мясной ему всё без прибавки --
Не то, что другим -- отпускают...
И с ним о войне рассуждают
хозяева ситцевой лавки...
Приходит, садится у окон
с улыбкой, приветливо ясный...
В огромный фулярово-красный
сморкается громко платок он.
«Китаец дерется с японцем...
В газетах об этом писали...
Ох, что не творится под солнцем...
Недавно... купца обокрали...»
Холодная, зимняя вьюга.
Безрадостно-темные дали.
Ищу незнакомого друга,
исполненный вечной печали...
Вот яростно с крыши железной
рукав серебристый взметнулся,
как будто для жалобы слезной
незримый в хаосе проснулся, --
как будто далекие трубы...
Оставленный всеми, как инок,
стоит он средь бледных снежинок,
подняв воротник своей шубы...
Как часто средь белой метели,
детей провожая со смехом,
бродил он в старинной шинели,
отделанной выцветшим мехом...