О смерти | «Всё чаще я по городу брожу...»

Всё чаще я по городу брожу. Всё чаще вижу смерть -- и улыбаюсь Улыбкой рассудительной. Ну, что же? Так я хочу. Так свойственно мне знать,

Что и ко мне придет она в свой час. Я проходил вдоль скачек по шоссе. День золотой дремал на грудах щебня, А за глухим забором -- ипподром

Под солнцем зеленел. Там стебли злаков И одуванчики, раздутые весной, В ласкающих лучах дремали. А вдали Трибуна придавила плоской крышей

Толпу зевак и модниц. Маленькие флаги Пестрели там и здесь. А на заборе Прохожие сидели и глазели. Я шел и слышал быстрый гон коней

По грунту легкому. И быстрый топот Копыт. Потом -- внезапный крик: «Упал! Упал!» -- кричали на заборе, И я, вскочив на маленький пенёк,

Увидел всё зараз: вдали летели Жокеи в пестром -- к тонкому столбу. Чуть-чуть отстав от них, скакала лошадь Без седока, взметая стремена.

А за листвой кудрявеньких березок, Так близко от меня -- лежал жокей, Весь в желтом, в зеленя́х весенних злаков, Упавший навзничь, обратив лицо

В глубокое ласкающее небо. Как будто век лежал, раскинув руки И ногу подогнув. Так хорошо лежал. К нему уже бежали люди. Издали́,

Поблескивая медленными спицами, ландо Катилось мягко. Люди подбежали И подняли его... // И вот повисла Беспомощная желтая нога

В обтянутой рейтузе. Завалилась Им на́ плечи куда-то голова... Ландо подъехало. К его подушкам Так бережно и нежно приложили

Цыплячью желтизну жокея. Человек Вскочил неловко на подножку, замер, Поддерживая голову и ногу, И важный кучер повернул назад.

И так же медленно вертелись спицы, Поблескивали козла, оси, крылья... Так хорошо и вольно умереть. Всю жизнь скакал -- с одной упорной мыслью,

Чтоб первым доскакать. И на скаку Запнулась запыхавшаяся лошадь, Уж силой ног не удержать седла, И утлые взмахнулись стремена,

И полетел, отброшенный толчком... Ударился затылком о родную, Весеннюю, приветливую землю, И в этот миг -- в мозгу прошли все мысли,

Единственные нужные. Прошли -- И умерли. И умерли глаза. И труп мечтательно глядит наверх. Так хорошо и вольно.

Однажды брел по набережной я. Рабочие возили с барок в тачках Дрова, кирпич и уголь. И река Была еще сине́й от белой пены.

В отстегнутые вороты рубах Глядели загорелые тела, И светлые глаза привольной Руси Блестели строго с почерневших лиц.

И тут же дети голыми ногами Месили груды желтого песку, Таскали -- то кирпичик, то полено, То бревнышко. И прятались. А там

Уже сверкали грязные их пятки, И матери -- с отвислыми грудями Под грязным платьем -- ждали их, ругались И, надавав затрещин, отбирали

Дрова, кирпичики, бревёшки. И тащили, Согнувшись под тяжелой ношей, вдаль. И снова, воротясь гурьбой веселой, Ребятки начинали воровать:

Тот бревнышко, другой -- кирпичик... И вдруг раздался всплеск воды и крик: «Упал! Упал!» -- опять кричали с барки. Рабочий, ручку тачки отпустив,

Показывал рукой куда-то в воду, И пестрая толпа рубах неслась Туда, где на траве, в камнях булыжных, На самом берегу -- лежала сотка.

Один тащил багор. // А между свай, Забитых возле набережной в воду, Легко покачивался человек В рубахе и в разорванных портках.

Один схватил его. Другой помог, И длинное растянутое тело, С которого ручьем лилась вода, Втащили на́ берег и положили.

Городовой, гремя о камни шашкой, Зачем-то щеку приложил к груди Намокшей, и прилежно слушал, Должно быть, сердце. Собрался? народ,

И каждый вновь пришедший задавал Одни и те же глупые вопросы: Когда упал, да сколько пролежал В воде, да сколько выпил?

Потом все стали тихо отходить, И я пошел своим путем, и слушал, Как истовый, но выпивший рабочий Авторитетно говорил другим,

Что губит каждый день людей вино. Пойду еще бродить. Покуда солнце, Покуда жар, покуда голова Тупа, и мысли вялы... // Сердце!

Ты будь вожатаем моим. И смерть С улыбкой наблюдай. Само устанешь, Не вынесешь такой веселой жизни, Какую я веду. Такой любви

И ненависти люди не выносят, Какую я в себе ношу. // Хочу, Всегда хочу смотреть в глаза людские, И пить вино, и женщин целовать,

И яростью желаний полнить вечер, Когда жара мешает днем мечтать И песни петь! И слушать в мире ветер!