Всего несноснее презренье,
Которым платят за любовь;
Тогда и жизнь -- не жизнь: мученье;
Тогда под тяжестью оков
Злосчастный вмиг изнемогает;
Он стонет, сохнет, воздыхает,
В безмолвьи горьки слезы льет
И вдруг с отчаянья умрет.
«Жестокая! -- кричит в отперто
Окошко рыцарь Гулливер. --
Мое намерение твердо:
Решился я -- умру теперь!
Умру, сокроюсь в мрак могилы!» --
Сказал и, все собравши силы,
Вспрыгнул он на окно -- стоит --
И быстро сверху вниз... глядит.
Настал обеда час; любовник,
Себя дивяся, вопросил:
«Как? Я -- еще я не покойник?»
(Тут нож он со стола схватил.)
«Тебе готова, Нина, жертва:
Увидев Гулливера мертва,
Познаешь, как тебя любил!» --
И ножик рыцарь... в хлеб вонзил.
Потом, накушавшись досыта,
Опять о смерти вспомнил он.
«Не будешь мною, смерть, забыта,
Скончаю жизнь, прерву мой стон;
Скончаю не ножом, не гладом,
А как мудрец афинский -- ядом!» --
И тотчас выпил он до дна
(О ужас!) целый штоф... вина.
«Чего ж еще на свете медлю! --
С досадой Гулливер вскричал. --
Подайте молот, гвоздь и петлю;
Довольно, бедный, я страдал!
Свершилось! Боле жить не смею;
Пускай меж небом и землею
Меня увидит мой предмет!»
И вот висит... его портрет.
«Нет, мешкать долее не буду! --
Он мыслит. -- Долго ли терпеть?
Я Нины ввек не позабуду:
Итак, пора мне умереть.
Геройской дух явлю на деле:
Пойду и задушусь -- в постеле,
Не встанет Гулливер с одра!»
Пошел и... проспал до утра.