Уж май. Весь Петербург сбирается на дачу. Все едут: я один смотрю и горько плачу. Все едут: я один, опальный сын земли, Жить должен в городе, томясь в сухой пыли,
Средь раскаленных плит и толстых стен кирпичных, Понурив голову над грудой дел обычных! Уж пусть бы, думаю, богатство лишь одно На дачу ехало! Ему уж суждено
Все блага пить! так нет -- туда ж несет и бедность Свою лохмотьями обвернутую бледность, Свой волчий аппетит -- природы щедрый дар, Своих чреватых жен и свой любовный жар.
Весною бедность та в грязи со мною ж вязнет, А тут и поднялась и мимоездом дразнит Меня, бездачного. Мы едем: погляди! -- Все это говорит , -- а ты себе сиди!
Какой прекрасный день! Как солнце светит ярко ! Посмотришь: тянется с домашним скарбом воз И разной утварью наполненная барка, -- И кофе пить спешит в страну лилей и роз
С блаженной прачкою счастливая кухарка. И сколько чудных встреч на барке, на возу! Подушка встретилась со щеткою в тазу; Там, поглядишь, с бельем в союзе небывалом,
Фарфор или хрусталь под старым одеялом; Перина и сундук знакомиться спешат, И сколько тайных чувств выходит на поверку: К кофейной мельнице тут ластится ушат,
А тут тюфяк привстал и обнял этажерку; Там -- хлама разного громадные узлы; И -- что за дерзкий вид! -- И стулья и столы Пред всею публикой (у них стыда ни крошки)
Сцепились, ножки вверх, и ножки через ножки Продеты так и сяк, -- трясутся, дребезжат, Являя чудный вид подвижных баррикад; Метла глядит в ведро и в спину трет гитару;
Там «здравствуй» говорит корыто самовару, Который, уж давно не ездит со двора, Прегордо высунул свой кран из-под ковра; С вещами дамскими вверху бечевкой тонкой
Крест-накрест связаны картонка над картонкой, Где скипетр и венец из кружев, блонд и лент С державой газовой до времени сокрыты, Где все, пред чем потом поникнут без защиты
И свежий прапорщик, и розовый студент. Вот едут курицы в корзине под лоханью, Вот глиняный горшок с чахоточной геранью! Ну вот, я думаю, поправится и та,
Когда ее свезут в эдемские места! И эта тощая герань полуживая, Держась позадь всего, меж кадок и корыт, Колышется и, мне насмешливо кивая,
«На дачу едем мы: прощайте!» -- говорит, И кланяется всем проезжим и прохожим: «Прощайте! -- говорит: -- вас взять с собой не можем; На дачу едем мы». -- И тронутый до слез,
Глазами грустными слежу я этот воз. Вдруг взор мой поражен знакомым мне диваном, С горбатой спинкою, обтянутой сафьяном, Где прошлою зимой я часто восседал,
Как в дремлющем кругу стихи свои читал; И словно Архимед, решивший вдруг задачу, Кричу: открыл! Они поехали на дачу -- Они! -- И стол их -- вот! И этот мне знаком;
Он был опорою моих торжеств минувших; В него я ударял, бывало, кулаком, Чтоб стих усилить мой и разбудить уснувших, А бедный стол страдал; на дачу едет он.
Быть может, и диван в пружинах изнурен: Лечиться надобно. Все это поюнеет, Телесность всякая воскреснет, пополнеет И поздоровеет, -- и в платьице ином
Придется уширять прекрасных мест объем. Все вспрянет -- каждая чуть дышащая личность, И бодрость петуха, и курицы яичность, Цыплята явятся. Не только мир живой,
Но и бездушное как-будто обновится, И мебель дряблая, трещавшая зимой, Там трещины сожмет и в силах укрепится. Воображаю я: приедет этот воз
К жилищу, скрытому под сению берез, И разгрузит свое торжественное лоно; Адель уж там -- и ждет: она из пансиона Недавно вырвалась и вдруг на дачу -- прыг!
Сюда! Скорей -- сюда! И нежный детский лик Сияет прелестью и новостью заботы. Помада, скляночки, флаконы, книги, ноты, Картонки, зеркало, собачка -- все ли тут?
И милой барышни все это подают. О кухне между тем ее maman хлопочет; Разбилось кое-что... дочь смотрит и хохочет: «Оставьте, -- говорит, -- оставьте все! Да вы
Взгляните, маменька, места-то каковы! Ведь это -- прелести! Вам разве не понятно, Что воздухом одним питаться здесь приятно! На это время пусть уж будет позабыт
Весь прозаический хозяйственный ваш быт!» А маменька -- свое, все о своей потере Толкует, думает: к какой прибегнуть мере И все устроить так, чтобы не быть беде.
«Где ж рынок? -- говорит: -- говядину-то где Мы будем покупать? Ты, Адичка, пустого Мне не рассказывай: захочется мясного!» А Адичка, давно стан легкий округля,
Подвысив платьице и выправляя ножки, По полисаднику несется вдоль дорожки И делает шасси с припевом: тра-ля-ля. А там, преплыв Неву, у радостного брега
Явилась ладия -- род ноева ковчега -- И высадку творит. А там уже давно Все наслаждается и все населено: Поутру на крыльцо с приветным звоном чашек
Выносится поднос; кудрява, как барашек, Выходит Лидия; в пиджаке и в очках Эрнест, с дымящейся гаванною в зубах, Идет с небрежностью, не чуждою претензий,
И сел, раскинувшись под шапками гортензий; Проснулся самовар, зафыркал, заворчал, И с моккским нектаром кофейник зажурчал, -- Живой источник сил и всякого здоровья,
Тут масло, сливки, сыр -- вся благодать коровья -- Соседней фермы дар. Уж подан тайный знак Из меткого окна пригоженькой соседке... И пестрый попинька, в своей качаясь клетке,
В привет хозяину, уж прокричал: дурак! И Васька -- старый кот, чтоб милую картину Дополнить, развалясь на солнце, выгнул спину И лег философом; -- он чужд огня в крови,
Быв в юности лишен способности к любви. Но что картины все, без них -- моих любимых -- Сих истых дачников -- детей неукротимых? Вот, вот они -- друзья! В бездетности своей
Я -- старый холостяк -- боготворю детей: Не этих скованных, одетых по рисунку, Ученых напоказ и вытянутых в струнку, Но этих маленьких разбойников земных,
Растущих весело в разгульной их свободе, Где светской петли нет на детской их природе, И, кажется, что я люблю так крепко их, Как крепко не люблю разбойников больших.
Творец мой! Как хорош раскинутый по дачам Сей шумный мир детей с их смехом, визгом, плачем! Вот вечер! Поглядишь: там садик, здесь балкон Приезжих группами приятно оживлен:
Тут гости; в их кругу и старичок почтенный, С звездой и лысиной, совета президент, И Бетси, и Мими, и он -- вышереченный -- Тот свежий прапорщик и розовый студент.
В саду скрипит качель; там сквозь деревьев ветки Блаженная чета мелькает у беседки. Вот август подойдет, стемнеют вечера: Там музыка гремит, там -- пенье, там -- игра,
Блестят фонарики и хлопают ракеты; У Излера восторг и прелестям нет сметы. Там угол оглашен веселым звоном чаш; Там хохот; тут любовь; здесь шум и ералаш.
О боже! Май настал, а я сижу и плачу При виде едущих на летний пир -- на дачу.
Cookies on Poetry Cove