Вчера, Бобровым утомленный, Я спал и видел странный сон! Как будто светлый Аполлон, За что, не знаю, прогневленный,
Поэтам нашим смерть изрек; Изрек -- и все упали мертвы, Невинны Аполлона жертвы! Иной из них окончил век,
Сидя на чердаке высоком В издранном шлафроке широком, Наг, голоден и утомлен Упрямой рифмой к светлу небу.
Другой, в Цитеру пренесен, Красу, умильную как Гебу, Хотел для нас насильно... петь И пал без чувств в конце эклоги;
Везде, о милосерды боги! Везде пирует алчна смерть, Косою острой быстро машет, Богату ниву аду пашет
И губит Фебовых детей, Как ветр осенний злак полей! Меж тем в Элизии священном, Лавровым лесом осененном,
Под шумом Касталийских вод, Певцов нечаянный приход Узнал почтенный Ломоносов, Херасков, честь и слава россов,
Самолюбивый Фебов сын, Насмешник, грозный бич пороков, Замысловатый Сумароков И, Мельпомены друг, Княжнин.
И ты сидел в толпе избранной, Стыдливой грацией венчанный, Певец прелестныя мечты, Между Психеи легкокрылой
И бога нежной красоты; И ты там был, наездник хилый Строптива девственниц седла, Трудолюбивый, как пчела,
Отец стихов «Тилемахиды», И ты, что сотворил обиды Венере девственной, Барков! И ты, о мой певец незлобный,
Хемницер, в баснях бесподобный! -- Все, словом, коих бог певцов Венчал бессмертия лучами, Сидели там олив в тени,
Обнявшись с прежними врагами; Но спорили еще они О том, о сем -- и не без шума (И в рае, думаю, у нас
У всякого своя есть дума, Рассудок свой, и вкус, и глаз). Садились все за пир богатый, Как вдруг Майинин сын крылатый,
Ниссланный вышним божеством, Сказал сидящим за столом: «Сюда, на берег тихой Леты, Бредут покойные поэты;
Они в реке сей погрузят Себя и вместе юных чад. Здесь опыт будет правосудный: Стихи и проза безрассудны
Потонут вмиг: так Феб судил!» -- Сказал Эрмий -- и силой крыл От ада к небу воспарил. «Ага! -- Фонвизин молвил братьям, --
Здесь будет встреча не по платьям, Но по заслугам и уму». -- «Да много ли, -- в ответ ему Кричал, смеяся, Сумароков, --
Певцов найдется без пороков? Поглотит Леты всех струя, Поглотит всех, иль я не я!» -- «Посмотрим, -- продолжал вполгласа
Поэт, проклятый от Парнаса, -- Егда прийдут..» Но вот они, Подобно как в осенни дни Поблеклы листия древесны,
Что буря в долах разнесла, -- Так теням сим не весть числа! Идут толпой в ущелья тесны, К реке забвения стихов,
Идут под бременем трудов; Безгласны, бледны, приступают, Любезных детищей купают... И более не зрят в волнах!
Но тут Минос, певцам на страх, Старик угрюмый и курносый, Чинит расправу и вопросы: «Кто ты, вещай?» -- «Я тот поэт,
По счастью очень плодовитый (Был тени маленькой ответ), Я тот, венками роз увитый Поэт-философ-педагог,
Который задушил Вергилья, Окоротил Алкею крылья. Я здесь! Сего бо хощет бог И долг священныя природы...»
-- «Кто ж ты, болтун?» -- «Я... Верзляков!» -- «Ступай и окунися в воды!» -- «Иду... во мне вся мерзнет кровь... Душа... всего... душа природы,
Спаси... спаси меня, любовь! Авось...» -- «Нет, нет, болтун несчастный, Довольно я с тобою выл!» -- Сказал ему Эрот прекрасный,
Который тут с Психеей был. «Ступай!» -- Пошел, -- и нет педанта. «Кто ты?» -- спросил допросчик тень, Несущу связку фолианта?
«Увы, я целу ночь и день Писал, пишу и вечно буду Писать... всё прозой, без еров. Невинен я. На эту груду
Смотри, здесь тысячи листов, Священной пылию покрытых, Печатью мелкою убитых И нет ера ни одного.
Да, я!..» -- «Скорей купать его!» Но тут явились лица новы Из белокаменной Москвы. Какие странные обновы!
От самых ног до головы Обшиты платья их листами, Где прозой детской и стихами Иной кладбище, мавзолей,
Другой журнал души своей, Другой Меланию, Зюльмису, Луну, Веспера, голубков, Глафиру, Хлою, Милитрису,
Баранов, кошек и котов Воспел в стихах своих унылых На всякий лад для женщин милых (О, век железный!..). А оне
Не только въяве, но во сне Поэтов не видали бедных. Из этих лиц уныло-бледных Один, причесанный в тупей,
Поэт присяжный, князь вралей, На суд явил творенья новы. «Кто ты?» -- «Увы, я пастушок, Вздыхатель, завсегда готовый;
Вот мой венок и посошок, Вот мой букет цветов тафтяных, Вот список всех красот упрямых, Которыми дышал и жил,
Которым я насильно мил. Вот мой баран, моя Аглая», -- Сказал и, тягостно зевая, Спросонья в Лету поскользнул!
«Уф! я устал, подайте стул, Позвольте мне, я очень славен. Бессмертен я, пока забавен». -- «Кто ж ты?» -- «Я Русский и поэт.
Бегом бегу, лечу за славой, Мне враг чужой рассудок здравый. Для Русских прав мой толк кривой, И в том клянусь моей сумой».
-- «Да кто же ты? -- «Жан-Жак я Русский, Расин и Юнг, и Локк я Русский, Три драмы Русских сочинил Для Русских; нет уж боле сил
Писать для Русских драмы слезны; Труды мои все бесполезны! Вина тому -- разврат умов», -- Сказал -- в реку! и был таков!
Тут Сафы русские печальны, Как бабки наши повивальны, Несли расплаканных детей. Одна -- прости бог эту даму! --
Несла уродливую драму, Позор для ада и мужей, У коих сочиняют жены. «Вот мой Густав, герой влюбленный...»
-- «Ага! -- судья певице сей, -- Названья этого довольно: Сударыня! мне очень больно, Что вы, забыв последний стыд,
Убили драмою Густава. В реку, в реку!» О, жалкий вид! О, тщетная поэтов слава! Исчезла Сафо наших дней
С печальной драмою своей; Потом и две другие дамы, На дам живые эпиграммы, Нырнули в глубь туманных вод.
«Кто ты?» -- «Я -- виноносный гений. Поэмы три да сотню од, Где всюду ночь, где всюду тени, Где роща ржуща ружий ржот,
Писал с заказу Глазунова Всегда на срок... Что вижу я? Здесь реет между вод ладья, А там, в разрывах черна крова,
Урания -- душа сих сфер И все титаны ледовиты, Прозрачной мантией покрыты, Слезят!» -- Иссякнул изувер
От взора пламенной Эгиды. Один отец «Тилемахиды» Слова сии умел понять. На том брегу реки забвенья
Стояли тени в изумленьи От речи сей: «Изволь купать Себя и всех своих уродов», -- Сказал, не слушая дово́дов,
Угрюмый ада судия. «Да всех поглотит вас струя!..» Но вдруг на адский берег дикий Призра́к чудесный и великий
В обширном дедовском возке Тихонько тянется к реке. Наместо клячей запряженны, Там люди в хомуты вложенны
И тянут кое-как, гужом! За ним, как в осень трутни праздны, Крылатым в воздухе полком Летят толпою тени разны
И там и сям. По слову: «Стой!» Кивнула бледна тень главой И вышла с кашлем из повозки. «Кто ты? -- спросил ее Минос, --
И кто сии?» -- на сей вопрос: «Мы все с Невы поэты росски», -- Сказала тень. -- «Но кто сии Несчастны, в клячей превращенны?»
-- «Сочлены юные мои, Любовью к славе вдохновенны, Они Пожарского поют И топят старца Гермогена;
Их мысль на небеса вперенна, Слова ж из Библии берут; Стихи их хоть немного жестки, Но истинно варяго-росски».
-- «Да кто ты сам?» -- «Я также член; Кургановым писать учен; Известен стал не пустяками, Терпеньем, потом и трудами;
Аз есмь зело славенофил», -- Сказал и пролог растворил. При слове сем в блаженной сени Поэтов приподнялись тени;
Певец любовныя езды Осклабил взор усмешкой блудной И рек: «О муж, умом не скудный! Обретший редки красоты
И смысл в моей «Деидамии», Се ты! се ты!..» -- «Слова пустые», -- Угрюмый судия сказал И в Лету путь им показал.
К реке подвинулись толпою, Ныряли всячески в водах; Тот книжку потопил в струях, Тот целу книжищу с собою.
Один, один славенофил, И то повыбившись из сил, За всю трудов своих громаду, За твердый ум и за дела
Вкусил бессмертия награду. Тут тень к Миносу подошла Неряхой и в наряде странном, В широком шлафроке издранном,
В пуху, с косматой головой, С салфеткой, с книгой под рукой. «Меня врасплох, -- она сказала, -- В обед нарочно смерть застала,
Но с вами я опять готов Еще хоть сызнова отведать Вина и адских пирогов: Теперь же час, друзья, обедать,
Я -- вам знакомый, я -- Крылов!» «Крылов, Крылов», -- в одно вскричало Собранье шумное духо́в, И эхо глухо повторяло
Под сводом адским: «Здесь Крылов!» «Садись сюда, приятель милый! Здоров ли ты?» -- «И так и сяк». -- «Ну, что ж ты делал?» -- «Всё пустяк --
Тянул тихонько век унылый, Пил, сладко ел, а боле спал. Ну, вот, Минос, мои творенья, С собой я очень мало взял:
Комедии, стихотворенья Да басни, -- всё купай, купай!» О, чудо! -- всплыли все, и вскоре Крылов, забыв житейско горе,
Пошел обедать прямо в рай. Еще продлилось сновиденье, Но ваше длится ли терпенье Дослушать до конца его?
Болтать, друзья, неосторожно -- Другого и обидеть можно. А боже упаси того!
Cookies on Poetry Cove