И злобны сатиры пишу я вдруг и смелы, И преступаю тем закона в них пределы, Как некоторые за то меня винят: Нет важности в стихах другие говорят,
В день тысячу стихов таких составить можно. Скажиж, Требатий мне: Коль так, что делать должно? Покойся, говоришь, и больше не пиши. Изрядно; я бы сам лишиться рад души,
Когдаб мог оное исполнить в самом деле, Но не имею сна я лежа на постеле. А ты советуешь, чтоб мне покойней быть, Иль масть употреблять, иль трожды Тибр преплыть,
Потом же напаять вином все тело к ночи: Когда же удержать от дел себя нет мочи, То Цесаревы петь деяния велишь, За что велику мне награду впредь сулишь.
Желал бы, мой отец, но слаб мой дух и силы, Геройски чтоб дела стихи мои гласили. Ты знаешь вить и сам: В ком сил не достает, Тот страшных копьями полков не воспоет,
Ни преломленными мечами Галлов збитых, Ни падших Парфян с седл, и ранами изрытых. Однако лучшеб ты пел храбрыя дела, Иль правда бы тобой восхвалена была,
В чем Сципиаду де Луциллову представлю. Сего по времени я, верь мне, не оставлю, Но напротив того, Требатий, ведай ты, Что Флакковы слова не будут приняты,
И разве Цесарь их внушит в благое время, Который отражать обык все льстивых племя. Тыж снова говоришь сие мне во преки: Сколь лучшеб было петь по важнее стишки,
А нежель о тебе худая пройдет слава, Что обижать нашел ты шута Пантолава, И Номентана с ним негодницу язвить! Без опасения никто не может жить,
И зная свой порок не тронут ненавидит, Хоть сатир в глаз его не колет, не обидит. Что делать? посмотри, как весел есть Милон! Лишь стало чуть бродить во лбу, уж скачет он,
И в мутных у него очах уж свет двоится. Ездою Кастор, брат боями веселится: Сколь много есть голов, столь много и умов. Я стопы лишь одни прибрать люблю из слов,
Луцилиеву в том последуя манеру, Кой вместо лучшаго нам служит в жизнь примеру, За тем что книгам он так верит, как друзьям, И худоль зделал что, иль хвально, вносит там,
От предприятаго пути не отступая. Вся в книгах старика жизнь явствует такая, Какой изобразить и в лицах льзяль живяй? Рожден Лукании, Апулии по край
Не знаю, к коему принадлежу народу, А следовать ему имею я свободу. Венузцы обоих касаются земель, И там и здесь пахать свободен земледел.
Пришельцы посланны от Рима там засели, Когда, как идет слух, с мест согнаны Сабеллы, И праздны после них остались те страны: Опаснож было, чтоб не нанесли войны
Набегом дерзские Апулы иль Луканы. Но штиль сей никому не зделает злой раны И без вины вреда не будешь наносить, Лишь станет от врагов моих меня хранить,
Как острый меч давно в ножны уже вложенный: Почто же будет мной он тщетно обнаженный, Когда от сопостат свободен я моих? О сильный Юпитер! Исторгни плевел злых,
Да ржавчиною меч сокрытый истребится, И миролюбну мне никто вредить да тщится. А тот, кто раздражит меня, (оставь, кричу) Вздохнет, как имя я его везде промчу.
Сердитый Цервий злых смирить грозит чрез правы; Канидия известь недружных чрез отравы; К великой Фурий тех грозит привесть беде, Кто спорить с ним дерзнет упрямо при суде.
Как кто опасным мстить, чем может, долженствует, И как сама к тому натура обязует, В единый вступим мы с тобой о том совет. Язвит зубами волк, рогами вол бодет;
Не показала ли следа к тому натура? А ты мне говоришь: Так верить не фигура, Что Сцева право мать за долгу жизнь убил, И что своей руки сим злом не осквернил.
Мнеж дивно, будет ли сие с собою сходно, Чтоб волку бить ногой, волу грызть было сродно? И Сцеве матери дать с медом смертный яд? Чтоб речь не расплодил пространно долгой склад:
Хоть древен к поздому достигну я покою, Или хотя грозит мне смерть своей косою, И машет черными крилами пред очьми, Богатоль в Риме жить, иль в ссылке меж людьми
Мне изгнанными весть судьба жизнь скудну судит, Никто, чтоб не писал, насильно не принудит, К чему бы ни привел меня противной рок. Живот твой, мальчик, верь, едваль не короток;
Приятель, может быть, за прежнюю услугу Мстить будет смертию тебе, как стару другу. Луцилий разве сам тогда в беду попал, Как перьвой образцем таким стихи слагал,
И смело обнажал прикрытых он личиной, Хоть прежде смрад таил одет волк кожей львиной? Скажи, Требатий, мне. Сердит ли Лелий был, Иль огорчен за ум, кто имя получил
От раззорения войною Карфагена? Былаль Метеллова обида им отмщенна, И обезславленный досадовал ли Луп? Однако сих Особ язвить был смел и глуп,
И грубыми народ словами озлобляя, Мнил, что на свете он один душа святая. Но Лелий не смотря на то и Сципион, Не помнили его досадных забобон,
И как с комедии из зборищ возвращались, Свободные от дел с ним купно забавлялись, Пока готовился из зелий им обед. Каков бы ни был я, хоть доброты той нет
Ни разума во мне, каким Луцилий знатен, Однак великим был особам мил, приятен, В чем зависть не хотя признатися должна. Пускай же на меня свой зуб острит она,
И злобный узо уст пусть испущает пламень, Но ведать должно ей: Найдет коса на камень, Согласна ли на то, Требатий, мысль твоя? Теперь о том судить уж должность не моя;
Советом лишь одним тебя остерегаю, Чтоб не нажить хлопот по такову случаю, Когда не будешь знать законов ты святых: Есть правы, есть и суд для сочинений злых.
Пусть так, кто на кого издаст стихи худые; Да хвалит Цесарь, кто напишет дорогие. А что, злословящий достойно прав ли есть? Суд смехом кончится, и тщетна будет месть.
Cookies on Poetry Cove