Священным идучи путем, как мне обычно, Я размышление имел в уме различно, И крепкой думою объята мысль была. Вдруг некто подбежав ко мне, как вихрь иль мгла,
И за руку схватив, всель жизнь ведешь щастливу? Сказал: Которому я отвечал противу: Благополучно так живу, как зришь теперь, Желаю и тебе во всем успеха, верь.
Когда не отходя он от меня ни пяди, Куда бы я ни шел, за мной тащился с зади; Тогда я речию предускорил его, Не хочет ли еще он от меня чего?
На то он мне сказал: Я больше не желаю, Как знать меня прошу; ученых почитаю, И сам на свете я ученой человек. Дороже будешь мне ты тем, в ответ я рек.
Не нужны были мне тут все его науки, Но всячески ища избавиться от скуки, То шел скоряе, то оторопев стоял, И на ухо слуге не знаю что шептал.
Меж тем я ощущал злу горесть и досаду, И тайно сам себе я говорил в отраду: Щастливым я тебя, Болан, считаю в том, Что терпелив на все и скромен ты умом.
А тот о всячине болтая пустомеля, Не к стати выхвалял то городы, то села. Ни слова я ему не говорил в ответ; Готов я за тобой итти, сказал мне, в след,
Хотя, как вижу, ты прочь отойти желаешь; Я не отстану, знай; пустое затеваешь. Скажи же мне: Куда намерен ты итить? Тебе, рек, не почто со мною колесить:
Близ Цесаревых друг садов живет люблезный, Не знаемый тебе, кой страждет от болезни, И коего за Тибр я посетить иду. Я празден, неленив, с тобою побреду.
Повесил голову я, как осел усталый, Кой на хребте своем имеет воз не малый. Болтливой говорить не преставал язык: Когда я сам в себя моим разсудком вник,
То знаю, что меня ты больше поставляешь, Как Виска меж другов, как Вария считаешь. Ктоб больше иль скоряй меня стихи писал? Ктоб лучше и нежняй, как я один, плясал?
Пою так, что и сам Тигелл бы удивился. По сих словах ко мне болтливой обратился, Имеешь ли ты мать и сродников, спросил, Которым бы живот твой дорог был и мил?
Нет ни кого, сказал; все мною погребенны, Один остался я в живых, они блаженны. Губи, и поражай ножем в гортань иль в бок; Сивиллой в младости пришел вещанный рок:
«Сего ни скорбь, ниже чахотка, ни отрава, «Ниже подагра иль врагов рука кровава, «Ниже какое зло другое истребит; «Болтливой наконец незапно погубит.
«Как скоро в возраст он достигнет совершенный, «От многоречивых да будет удаленный». Четвертая часть дня минула в скуке сей, Как к храму Вестину пришел со мной злодей;
По случаю ему в суде стать должно было, А время то уже конечно наступило, И естьли бы сего в тот час не учинил, Тоб дело все свое в ничто он обратил.
Коль хочешь мне явить любовь твою, как другу, То помоги, сказал, и покажи услугу. Я говорил на то: Пусть лучше пропаду, Неж в суд не знаючи прав гражданских пойду,
К томуж в суде стоять я сил не ощущаю, И знаешь ты, куда теперь я поспешаю. Чтож делать? к речи той болтливой рек в ответ, Тебяль пустить, иль суд весь бросить за помет.
Оставь меня, прошу. Ты просишь не о деле, И наперед пошел: Послушен пустомеле Я принужден уж быть, и спорить не посмел. Как Меценатом ты любим? он речь завел.
Не многих, отвечал, он в дружбу принимает, О коих разуме и постоянстве знает. Никто разумно столь щастливым не живал, Как только он, на то болтливой мне сказал.
Когда бы знал меня муж по тебе толикий, Предстатель о тебе всегдаб я был великий; Пускай бы первенство ты в милости имел, А я хотяб уже вторым себя почел:
Кленусь, что был бы всем ты протчим предпочтенный. Не так, как мнишь, живем мы там, не так надменны; Сей дом от всякаго порока чист и чужд; Не знают в нем притворств, тревог, обманов, нужд.
Я не смотрю на то сам жадными глазами, Когда богаче кто, когда наук лучами Гораздо более чей разум просвещен; Всяк собственным своим талантом есть снабден.
Великое ты мне расказываешь дело, Болтливой рек: Поверь, сказал я, в том мне смело. Тем больше, говорил, желаю во сто крат, И тщиться буду, чтоб мне друг был Меценат.
Старайся лишь о том; ты честностью твоею Возможешь овладеть несклонною душею, И может Меценат тобой быть убежден, Хотя сперьва к нему есть доступ загражден.
Потщусь притти в любовь я всякими трудами. И буду задобрять рабов его дарами: Хотяб не удалось теперь мне доступить, Но не престану я о щастии рачить;
Не буду отлагать час к времени иному; Встречаться стану с ним, и провождать до дому. Ввек смертному добра на свете не видать, Когда к чему труда не станет прилагать.
В тот час сошелся вдруг со мною Фуск Аристий, Кой знал говоруна, мне был приятель истый. Остановились мы; он прежде вопрошал, Откуда и куда мне путь тогда лежал?
И я спросив его о том, щипал, мигал, жал руки, Глазами поводил, чтоб свободил от скуки. А он, как будто бы того не разумел, Смеялся, и себя ко мне холодным вел.
Я огорченный быв поступкою такою, Сказал: Не знаю что за тайну ты со мною Недавно перед сим хотел поговорить. Я помню, до поры то должно отложить,
Севодниж, знаешь сам, тритцату чтим субботу; Иль презирать жидов имеешь ты охоту? Я рек: Не следую законам никаким. Да я, он отвечал, не прекословлю им,
И многих слабее; в сию прости мне пору, Я время изыщу другое к разговору. О сколь печальный сей день для меня настал? Оставив в петле, Фуск бездельник побежал.
Соперник вдруг нашел на болтуна в то время, И громко закричал: Куда ты, злое семя? Ты будешь ли моим свидетелем, сказал? Готовым быть к тому я тотчас обещал,
На суд тащил его, не медля он ни мало; С обеих крик сторон и противленье стало; Отвсюду множество збежалося людей; Избавил Аполлон меня, погиб злодей.
Cookies on Poetry Cove